Однако в основе «гения наблюдения» заключено потенциальное противоречие. Сенебье, Бонне и другие авторы XVIII века, писавшие о научной эпистемологии, были согласны в том, что наилучшие наблюдения являются детальными, точными, неоднократно повторенными, подробно описанными и, в конце концов, вверенными энциклопедической памяти гениального наблюдателя. Однако каждая деталь, каждое качество наблюдения, запечатленные в мягком как воск сенсориуме наблюдателя, грозят растворить объект наблюдения в рое ощущений. Многословное описание усиливало этот эффект. Вот описание Бонне гусеницы, найденной им в октябре 1740 года: «Она была средних размеров, полуопушенной, с 16 ножками, среди которых у обладающих мембраной присутствовала только половина короны из крючков[444]. Основной цвет нижней части тела бледно-фиолетовый, на фоне которого вычерчены три желтых луча, тянущиеся от второго кольца к одиннадцатому [описание продолжается примерно страницу]… По бокам разбросаны желтые пятнышки, цвет головки [гусеницы] фиолетовый»[445]. Испытывая определенное беспокойство по поводу длины напечатанных описаний, Бонне сообщает своим читателям, что это лишь выдержки из гораздо более подробных записей в его дневнике[446]. Современные натуралисты испытали бы сложности с таксономической идентификацией на основе описаний Бонне, несмотря на их длину и специфичность (а возможно, именно по этой причине)[447]. Объект как целое разбивался на мозаику деталей, и даже крошечный орган насекомого становился неестественно большим.
Дистиллируя советы лучших наблюдателей эпохи Просвещения, Сенебье признает необходимость детальных письменных отчетов, но при этом он настаивает на том, что наблюдатель должен осуществлять отбор, чтобы не смешивать уникального индивида с исследуемым видом. Он с одобрением упоминает в качестве примера французского зоолога Луи Жана-Мари Добантона, который для своих анатомических описаний выбирал животных с «самыми обычными пропорциями»: «Насколько это возможно, следует указывать средние члены пропорции, которые ближе всего всем индивидуумам вида и которые являются наиболее общими и, так сказать, наиболее естественными»[448]. Выборочное внимание, управляемое разумом, отделяло зерна от плевел среди сырого материала, собранного прилежным наблюдателем. Только при помощи непрерывного и активного внимания наблюдатель мог отличить случайное от принадлежащего объекту исследования по существу и избежать смешения индивидуального признака с родовым[449].
Отождествляя внимание с активным отбором в ходе наблюдения, ученые эпохи Просвещения могли даже превращать внимание в форму абстракции, хотя подобное приравнивание может на первый взгляд показаться парадоксальным. Внимание, безусловно, было направлено на партикулярии (зачастую мельчайшие), но его роль в сборке родового объекта исследования из сумбура ощущений делала его сходным с ментальной способностью к обобщению. Согласно Бонне, абстракция – это не более чем внимание к одним признакам, а не к другим. Тем самым, внимание формирует «чувственную абстракцию, репрезентативный знак всех органических тел данного вида, которые находятся перед глазами»[450]. Показательно, Бонне считает, что чувство самости – результат того же процесса: ум уделяет выборочное внимание только тем из своих идей, которые относятся к тому, кто воспринимает и присваивает ощущения, эмпирически приходя таким образом к «понятию своего собственного существования»[451]. Внимание соединяет вместе объект и субъект познания, оба собранные из обильных, но разрозненных материалов ощущений.
