Сходным образом отдельное наблюдение не может открыть истину. Природа слишком изменчива. Отдельные наблюдения всегда определяются специфическими обстоятельствами. Отсюда становится понятной важность повторения наблюдений в естественной истории XVIII века. Редко подвергаемая сомнению, эта практика обосновывалась необходимостью придать устойчивость явлениям и извлечь существенное из случайного. Швейцарский натуралист Шарль Бонне, например, побуждал своего молодого итальянского коллегу Ладзаро Спалланцани повторить его (Бонне) и других натуралистов наблюдения, прежде чем приступать к новому исследованию: «Природа настолько изменчива, что мы не можем слишком сильно видоизменять наши испытания»[430]. Опытный наблюдатель отличается от новичка своей способностью с первого взгляда (
Обе формы целостности часто обеспечивались одной и той же практикой – ежедневным ведением дневника, в котором записи о событиях жизни соседствовали (порой на одной странице) с описанием научных наблюдений и экспериментов, а также размышлениями. Историки внутренней жизни ХVIII века отметили роль дневника как инструмента самообследования и самоконсолидации, как своеобразной нити, связывающей вчерашнюю самость с самостью сегодняшней и завтрашней[433]. Ежедневное упорядочивание впечатлений в надежном дубликате памяти стало образом того, что значит иметь целостную самость. Когда Юм пытался подорвать саму идею подобной самости, он делал это, вырывая страницы метафорического ментального дневника: «И действительно, о многих ли своих поступках сохранили мы воспоминание? Кто может, например, сказать мне, каковы были его мысли и поступки 1 января 1715 года, 11 марта 1719 года или же 3 августа 1733 года?»[434] Самость была сознательной памятью и сама была организована как дневник. Поэтому дневник был больше чем просто памятной запиской. Он формировал воспоминания и сплетал их в персональную идентичность – или в научную проницательность.
Наиболее распространенными среди подобных научных записей были дневники погоды, которые вели бесчисленные наблюдатели эпохи Просвещения (включая Локка), или более детальные журналы естественной истории, в которых фиксировались прилет ласточек, уборка урожая зерновых, заморозки и оттепели и множество других сезонных деталей сельской жизни[435]. Научные дневники наблюдений могли вестись в отдельных записных книжках, не смешиваясь с теми, что были предназначены для более личных записей, как в случае «Утерянных книг и дневников» Лихтенберга или же дневника религиозного самопознания бернского анатома Альбрехта фон Галлера и его журнала путешествий по научным столицам Европы[436]. Но порой граница между этими двумя типами дневников оказывалась размытой. Например, 13 августа 1771 года Лихтенберг в отчаянии поверяет своему дневнику, что его осаждают «ужасные мысли… Сердце, голова – все находится в смятении, куда я пойду?»; при этом он методично записывает, что в 7 утра после сильного шторма барометр стоял на отметке 27'' 2''' (согласно парижской шкале измерений)[437] (
В случае погодных и естественно-исторических журналов дневные ритмы наблюдателя были переплетены с наблюдениями и самонаблюдение было часто неотделимо от наблюдения за природой. Даже если записанные впечатления не могли сформировать повествование, один лишь акт записи гарантировал непрерывность памяти и тем самым целостность самости. Когда Галлер столкнулся с возможностью смерти, он приравнял угасание самости к опустошению памяти: «Увы! Скоро мой мозг станет не более чем комом земли. Я едва могу вынести мысль, что столько идей, накопленных в течение долгой жизни, будут утрачены подобно мечтаниям ребенка»[438].
