Внимание рассматривалось учеными эпохи Просвещения прежде всего как склонность, как род визуального потребления. Но склонности могут быть обузданы привычкой. Лекарством от брезгливости или скуки был не волевой акт самообладания, а расчетливый самообман, который должен был стать самореализующимся: продолжительно и внимательно наблюдая за личинками, как если бы они были чудом, натуралист в конце концов уверялся всеми фибрами своей души, что так оно есть. В своем огромном трактате о насекомых французский натуралист Рене Антуан Реомюр не распекает своих читателей за презрение к насекомым. Он обещает им сюрпризы и волшебство, соперничающие с волшебными сказками и «Тысячей и одной ночью»[452]. Наблюдение эпохи Просвещения начиналось и заканчивалось удовольствием даже при тяжелых ментальных и физических обстоятельствах. Наблюдая за одной тлей в течение месяца каждый день с 5:30 утра до 11:00 вечера, Бонне пришел в отчаяние, когда в один прекрасный июньский день потерял ее из виду. Он тосковал по «наслаждениям наблюдения», которые были и его наслаждениями[453]. Как объяснил Сенебье, отношение наблюдателя и природы было отношением «влюбленного, жадно разглядывающего объект своей любви»[454]. Когда моралисты эпохи Просвещения комментируют полные одержимости режимы наблюдения Реомюра, Бонне и других ученых, они не восхваляют их за исполненное сознанием долга посвящение себя решению трудной задачи. Напротив, они упрекают их за потакание собственным желаниям и отсутствие умеренности, ибо они потеряли контроль над своими влечениями[455].
Однако к 1870‐м годам психологи, работавшие в Германии, Франции и Англии, сделали внимание центральным моментом или даже синонимом волеизъявления, а не борьбы склонностей[456]. Волевой акт, утверждал Джеймс, лишь во вторую очередь мобилизует двигательную систему. Прежде всего, он сталкивается с ментальным объектом: «…мы должны, несмотря на то что произвольное течение мысли направлено на посторонние предметы, упорно сосредотачивать внимание на нужном объекте, пока оно не разрастется так, что без труда овладеет областью сознания и станет в ней господствующим. Таким образом, напряжение внимания – основной волевой акт. И в большинстве случаев активность воли заканчивается в тот момент, когда она оказала достаточную поддержку объекту мысли, который обыкновенно сам по себе неохотно удерживается нами в области сознания»[457]. Выражения «напряжение внимания» и «обыкновенно неохотно удерживаемый объект» предполагали, что усилие внимания понималось в терминах не прельщения, а долга. Психологи конца XIX века с удивлением отметили, что ранние теории внимания (например, Кондильяка или Бонне) описывали его действия полностью в терминах повышенной бодрости, которое оно придавало ощущениям и идеям, при почти полном отсутствии упоминания воли[458]. Они сделали вывод, что их предшественники довольствовались изучением непроизвольного, или естественного, внимания.
В противоположность этому, произвольное внимание было, как писал французский психолог Теодюль Рибо, всецело неестественным; оно – продукт тысячелетнего воздействия цивилизации и тяжелой работы. Общеизвестно, что дикари не способны удерживать внимание. В равной степени это относится к бродягам, ворам и проституткам[459]. Только решительно воздействуя «силой труда и наказания» на естественную человеческую склонность к праздности, «человек породил на старом фундаменте непроизвольного врожденного внимания внимание произвольное, являющееся лучшим инструментом научного исследования. Из упорной борьбы между Природой и его натурой родилось наиболее прекрасное произведение человека – наука»[460]. Произвольное внимание (а вместе с ним и наблюдение) было переклассифицировано психологами XIX века как труд. Если усилия ученых эпохи Просвещения были трудами любви, усилия их последователей описывались как просто труд: они являлись, как утверждал Гельмгольц, «стальными конструкциями напряженного процесса умозаключения», требующего «большего упорства и осторожности»[461].
