Подобно параллельным линиям, встречающимся в точке схода на картине, написанной в линейной перспективе, объективная наука и субъективное искусство сходились там, где самость растворялась в своем объекте. Ницше, как мы видели, не был другом объективности. Как и Гексли, он отстаивал прежние идеи истины в своих собственных дисциплинах – истории и филологии. Но Ницше сделал исключение для одной формы объективности, которая, по его мнению, являлась общей для лучших форм искусства и науки: «Но для этого необходимы, прежде всего, большие художественные способности, творческое парение мысли, любовное погружение в эмпирические данные, поэтическая переработка типов – для этого нужна во всяком случае объективность, но как положительное свойство. Как часто объективность является простой фразой! Место сверкающего внутри, а извне неподвижного и темного спокойствия художественного взора заступает аффектированное спокойствие, совершенно так же, как недостаток пафоса и моральной силы обыкновенно выдает себя за острый холод анализа»[475]. Объективность как «положительное свойство» сводит, по мысли Ницше, две половины самости: субъективную и объективную, активную и пассивную, волю и мир. Объединяя познающего с предметом познания в акте «любовного погружения», воля капитулирует перед миром, но без аскетизма.
Ил. 4.12. Искусство Медуз.
Какой бы иллюзорной ни представлялась «положительная» объективность Ницше ученым и художникам, она предлагала решение глубокой проблемы. Объективность и практикующая ее научная самость были, в сущности, нестабильны. Объективность требовала разделения самости на активного экспериментатора и пассивного наблюдателя и чтобы типы научных объектов определялись изображениями в научных атласах индивидуальных образцов слишком детально и подробно, дабы не считать их типичными. Ницше чуял дразнящий запах поджаренной жертвы, когда аскет обращал волю против воли: объективный человек науки обвинялся в неискренности – это была самость, разделенная вопреки самому себе. Это был этический упрек. Но были еще и эпистемологические возражения против объективности: как может индивид представлять класс без идеализации или даже отбора? Как может универсально значимый рабочий объект науки быть извлечен из партикулярии, изображаемой со всеми ее изъянами и случайными признаками?
Решения проблемы нестабильности механической объективности приняли две формы, каждая из которых станет предметом следующих двух глав. С одной стороны расположились поборники объективности, полностью отвергшие область чувственного и нашедшие убежище от цветущих, шумящих, приводящих в замешательство партикулярий в аскетических структурах математики и логики – существует даже традиция математических атласов, полностью лишенных изображений[476] (глава 5). С другой – новый класс научных «экспертов», отказавшихся от суровой веры в объективность в пользу тренированного суждения, которое передается и практикуется скорее как навык, а не как акт воли (глава 6). Ни одна из этих попыток устранить внутренние противоречия механической объективности не увенчалась успехом, равно как и механическая объективность не смогла устранить истину-по-природе. Напротив, по мере расширения кода эпистемологических добродетелей потенциал конфликта между ними только увеличивался.
