В 1869 году выдающийся немецкий физик и физиолог Герман фон Гельмгольц на ежегодном собрании немецкоязычных ученых выступил с лекцией об эпистемологических следствиях последних открытий в физиологии восприятия – области, в которую он внес новаторский вклад. Сославшись на доктрину особых нервных энергий физиолога Иоганна Мюллера и собственные исследования по цветовому восприятию, Гельмгольц указал на разрыв между внешним миром и внутренними ощущениями. Человеческий глаз, например, схлопывает бесконечно изменчивое «объективное многообразие световых смесей» в три фундаментальных цвета; другие органы восприятия в равной степени являются упрощающими и искажающими. Гельмгольц делает вывод, что все ощущения «всего лишь знаки внешних объектов, а ни в коей мере не картинки, обладающие с ними хоть каким-то сходством»[477]. Даже кантовская синтетическая априорная интуиция пространства – не более чем «субъективная форма созерцания [
Механическую объективность можно сделать видимой. Как мы видели в главе 3, она оставила свою подпись на множестве научных образов. Однако существует форма объективности, которая с презрением отвергает любой образ как неизбежно субъективный, воспринимается ли он телесным зрением или же является объектом умозрения. Сторонники этой формы объективности, которая возникла в конце XIX – начале XX века в логике, математике, физике и философии и до сих пор очень даже жива в математической физике и аналитической философии, возлагали свои надежды на инвариантные структуры – отсюда название этой главы[479]. Для Гельмгольца и тех, кто думали как он, эти структуры были последовательностями знаков, подобными закону, для других – дифференциальными уравнениями, для третьих же – логическими отношениями. Некоторые глашатаи структурной объективности были вовлечены в лабораторные исследования и даже в инженерные проекты, другие обитали в разреженных эмпиреях математической логики. Их профессиональные устремления и их противники, а также подготовка и политика во многих отношениях различались, речь не идет о чем-то вроде школы. Но все они поддерживали версию объективности (их собственное слово), укорененную в структурах, а не в образах. Для них это был единственный способ порвать с приватным ментальным миром индивидуальной субъективности. С их точки зрения, наука, заслуживающая этого имени, должна быть сообщаемой всем, и только структуры (а не образы, интуиции или ментальные репрезентации всех видов) могут передаваться любому уму через время и пространство. В своей лекции 1906 года немецкий физик Макс Планк заходит настолько далеко, что предполагает, что это сообщество научной объективности может охватывать не только другие культуры и исторические эпохи, но и другие миры: «Целью является не что иное, как единство и полнота системы теоретической физики… и не только в отношении всех частностей системы, но и в отношении физиков всех мест и времен, всех людей и культур. Да, система теоретической физики должна быть значимой не только для жителей Земли, но и для обитателей других планет»[480].
Все персоналии, рассматриваемые в этой главе, явным образом ссылались на «объективность», но не все из них использовали термин «структуры». Те, кто признавали «структуры» ядром объективности, понимали под этой рубрикой очень разные вещи: логику, упорядоченные последовательности ощущений, отдельные фрагменты математики, всю математику, синтаксис, сущности, остающиеся инвариантными в ходе преобразований, любые формальные отношения. У нас есть две причины объединить их вместе, несмотря на значительные различия между ними: во-первых, они диагностируют общую проблему, а именно угрозу несообщаемости[481] в науке, и приписывают ей сходные причины; во-вторых, более поздние схемы ассимилировали предшествующие, включая их в линейную последовательность, предполагающую получение верного решения; объективность выводилась из структур, вне зависимости от того, как они определялись.
