Объективность полностью

На первый взгляд, между механической и структурной объективностью мало общего. Механическая объективность – это нечто большее, чем образы: статистические методы и протоколы экспериментов также могут привлекаться для того, чтобы воспрепятствовать внесению субъективных проекций в природу[487]. Но определенные виды образов были, тем не менее, центральными для механической объективности, потому что они, как казалось, обещали прямой, не опосредованный языком и теорией доступ к природе. Полученные с помощью камеры-обскуры рисунки, фотографии, записи саморегистрирующих приборов – все они в свое время рассматривались в качестве высказываний самой природы. Структурная же объективность не имеет ничего общего с видением, будь то четвероглазый взгляд или слепое зрение. Все образы в конечном счете должны предстать в сознании ученого в форме ощущений и идей, т. е. посредством сенсорных, нервных и ментальных процессов, которые, как показали психологи и физиологи середины XIX века (такие, как Гельмгольц), лишь отчасти соответствуют внешним стимулам и обладают весьма значительной изменчивостью.

Более того, механическая и структурная объективности противостоят разным аспектам субъективности. Механическая объективность обуздывает научную самость, которая слишком склонна навязывать данным собственные ожидания, гипотезы и категории. Это была проективная самость, выходящая за собственные пределы и пересекающая границу между наблюдателем и объектом наблюдения. Поэтому метафорами механической объективности были решительное самоограничение, воля, обуздывающая волю. Метафоры же структурной объективности – это скорее самость-крепость, наглухо закрытая от природы и других умов. Структурная объективность обращалась к уединенной, приватной самости, находящейся под угрозой солипсизма. Рекомендуемые меры подчеркивали скорее отречение, чем ограничение: отказ от своих ощущений и идей в пользу формальных структур, доступных любому мыслящему существу. Американский логик и физик Чарльз Сандерс Пирс полагал, что погружение самости в это космическое сообщество гарантирует достоверность даже логическим выводам: «Мне кажется, мы движемся к тому, что логичность неизбежно потребует, чтобы наши интересы не ограничивались лишь нашим собственным уделом, а охватывали все сообщество. Это сообщество, опять же, должно не ограничиваться, а распространяться на все расы существ, с которыми мы можем войти в прямой или опосредованный контакт. Оно должно неограниченно простираться за границы этой геологической эпохи»[488].

Почему же тогда мы называем одним словом «объективность» и затворническое подавление воли, и стремление приобщиться к «неограниченному» сообществу разума? Почему, например, математик Фреге и бактериолог Роберт Кох используют одно и то же слово для описания формализованных вариантов арифметики и неретушированных фотографий бацилл соответственно? Ни один из них не считал, что «объективность» – это просто синоним внешней действительности. Кох с болью осознавал, что микроскопические поперечные срезы, появляющиеся на фотографиях, зачастую оказываются артефактами. Фреге высмеивал любого, кто полагал, что числовые законы могут быть открыты при помощи эмпирического исследования. Общей для механической и структурной объективности была не претензия на открытие фактов в их истинном виде. Общим был враг – субъективность. Обе эти формы объективности видели эпистемологические опасности в самости ученого, хотя и в различных ее аспектах. Поэтому вполне естественно было использовать одно слово для обозначения их обеих. Объективность всегда определяется своим более сильным и угрожающим привеском – субъективностью. Но если самость, сдерживаемая механической объективностью, была в значительной степени порождением центрированной на воле посткантовской философии, то самость, отвергаемая структурной объективностью, была отчасти открытием самой науки, особенно делавших тогда свои первые шаги физиологии восприятия и экспериментальной психологии.