Если в 1840‐х годах немецкому физику Францу Нейману пришлось превратить свои дом и сад в импровизированную лабораторию, чтобы обучать экспериментальной физике своих студентов из Кенигсбергского университета, то между 1870 и 1920 годами в Германии было построено 21 хорошо оснащенный физический институт (не говоря уже об институтах химии, экспериментальной психологии, геологии и физиологии)[652]. В 1876 году на естественно-научные факультеты французских университетов поступили 293 студента, к 1914 году их число увеличилось до 7330[653]. Отчет Александра Рибо от 1899 года, настоятельно призывавший к модернизации французского образования, привел в 1902 году к внедрению в среднее образование отдельных учебных программ по естественным наукам[654]. В 1875 году английская Королевская комиссия по преподаванию и развитию наук пришла к выводу, что «нынешнее положение дел в преподавании естественных наук в наших школах чрезвычайно неудовлетворительно… и близко́ к национальному бедствию», и настоятельно рекомендовала создать докторские программы по естественным наукам в Оксфорде, Кембридже и Лондонском университете[655]. В 1874 году была основана Кавендишская лаборатория, а в период между 1870 и 1910 годами численность выпускников факультетов естественных наук английских университетов возросла в 6 раз[656].
За этими голыми цифрами и официальными отчетами лежит реальность новых пространств и новых инструментов, но прежде всего новых способов обучения студентов-естественников тому, как надо видеть, манипулировать и измерять. Это была калибровка головы, руки и глаза, возможно, что беспрецедентная по своей строгости и охвату. Форма обучения в виде семинаров, впервые введенная филологами немецких университетов начала XIX века, была приспособлена учеными для нужд собственных дисциплин; вскоре эта педагогическая инновация распространилась и в других странах[657]. Вместо пассивного слушания лекций студентов активно учили профессиональному мастерству и стандартам их специальностей – в лаборатории, ботаническом саду, обсерватории и в поле, а также в семинарской аудитории. Начинающие ученые поначалу оттачивали свои умения, повторяя упражнения, которые уже были частью репертуара их дисциплин. «Зеленых» химиков отправляли синтезировать уже известные химические соединения, начинающие физики повторяли хорошо проверенные результаты и заново решали старые проблемы, еще неопытные зоологи практиковали классификацию на моделях и особях известных видов. Видное место в этих упражнениях занимали дисциплина и обязательность, будь то физический семинар Неймана, где студенты учились точным измерениям, или эдинбургский класс студентов-медиков, где их муштровали в «использовании микроскопов до тех пор, пока каждый не будет знать свой инструмент так же, как хорошо обученный солдат знает свое ружье, и пока в обращении с ним каждый не станет так же искусен, как ветеран в обращении с оружием»[658]. Аудитории ведущих университетских институтов от Лейпцига до Бостона были заполнены моделями медуз и эмбрионов. В случае знаменитых восковых эмбрионов Фридриха и Адольфа Циглеров (как на
Этот взрыв педагогического новаторства в конце XIX века проложил путь к научной формации, которая резко отличалась от предшествующей. Подавляющее большинство ученых мужей XVIII века пришло в науку самоучками и занималось ею в одиночку. Единообразие в какой-либо области возникало благодаря авторитету выдающегося практика (такого, как Линней) или института (например, парижской Королевской академии наук). В последней четверти XIX века обучение стало коллективным и стандартизированным – и число людей, вовлеченных в тот или иной аспект развития науки, значительно возросло. Анналы науки середины XIX века полны жалоб на трудности в установлении единообразия и общего направления в огромном объеме исследований, которые велись множеством разных людей во множестве мест и публиковались во многих различных формах. Это не просто жалоба на информационную перегруженность, а выражение озабоченности расхождением в результатах и, что еще тревожнее, объектах научного исследования.
