Приблизительно до 1880 года употребление термина «механический» применительно к фотографии подразумевало процесс, посредством которого свет запечатлевал изображение на специально подготовленном металле, бумаге или стекле. Поскольку изображение уподоблялось рисунку или гравюре, под отсутствующей человеческой рукой, что выражалось словом «механическое», понималась рука художника, а не фотографа. Зациклившись на вычерчивании самого изображения, ранние фотографы и их зрители сравнивали фотографию с рисунком. Даже вооруженный камерой-обскурой или камерой-люцидой рисовальщик все равно должен был тщательно вырисовывать проецируемое изображение на бумаге – нелегкая задача, как, к своему огорчению, обнаружил Тальбот. Как бы ни были трудны подготовка аппаратуры, выстраивание композиции кадра, управление камерой и проявка изображения, этот процесс (в специфическом культурном контексте того времени) воспринимался как требующий незначительных трудовых затрат по сравнению с задачей приложения карандаша к бумаге. Вот почему изображение считалось «механическим».
Термин «механический» долгое время относили к второсортному виду человеческого труда, выполняемому с помощью рук, а не головы («грубые механики» У. Шекспира[257]). Когда промышленная революция в XIX веке трансформировала характер труда, слово «механический» сохранило свои уничижительные, мануальные ассоциации, но стало обозначать настоящие машины и рабочих, которые мало чем отличались от них, имея в виду, что они были монотонны, бездумны и автоматичны[258]. Создатели научных атласов XVIII века с тоской мечтали о художниках, достаточно талантливых, чтобы правдиво и изящно отобразить кенгуру и кристаллы, но при этом настолько покладистых, чтобы подчиниться суждению натуралиста, – умных, но послушных слугах. Создатели атласов XIX века заимствовали свои идеалы создания изображений скорее у фабрики, нежели у ателье. Как британский математик и политэконом Чарльз Бэббидж высказался относительно вычисления логарифмов, то, что требовалось, было механической «заменой одной из самых примитивных операций человеческого интеллекта»[259]. Это был, как он полагал, лишь маленький шажок от неграмотного работяги к бездумной машине[260]. Мучимые тревогами по поводу собственных субъективных представлений, ученые нашли этико-эпистемическое утешение в механическом изображении, которое посредством высшего акта самоуничтожающейся воли (или путем приведения в действие процедур и машин, обходивших волю стороной) могло гарантировать им, что никакой интеллект не потревожит изображение.
С научной фотографией связывались надежды на некую автоматичность, хотя она явно не могла обойтись без реальных человеческих рук и голов. И наоборот, существовали многочисленные формы процедурного, механического воспроизведения (такие, как калькирование или даже строго контролируемая ксилография), которые не были фотографическими. Самым важным, тем не менее, было то, что этико-эпистемическая позиция, которую начали занимать ученые после 1830‐х годов, все активнее настаивала на жесткой приверженности изображать то, что было видно на поверхности, а не то, что было выведено или истолковано. Этот акцент был не просто отражением того или иного момента в истории фотографии. Иными словами, фотографическое и механическое
Для создателей научных атласов конца XIX века машина являлась одновременно и конкретным устройством, и путеводным идеалом. Машины помогали там, где воля терпела неудачу, где она угрожала захватить власть или тянула в противоположные стороны. Регулируемое машинами создание изображений было мощным и поливалентным символом, фундаментальным для новой научной цели – объективности.
Во-первых, способность машины производить тысячи идентичных объектов связала ее со стандартизирующей миссией атласов. Машина стала новым образцом совершенства, к которому могли стремиться рабочие объекты науки. Отзвуки потребительской зачарованности повсеместным распространением и стандартизированной идентичностью промышленных товаров появляются в научной литературе XIX века. Следуя примеру Гершеля, Джеймс Клерк Максвелл даже использовал массовое производство одинаковых пуль в качестве метафоры для атомов, слишком похожих, чтобы их можно было различить[261]. Одинаковая форма пуль предполагала существование производителя [
