Объективность полностью

Пагенстегер, Гент, Егер, Зальцман – все они ратовали за требовательную, самонадзорную объективность, всегда внимательно отслеживающую коварную интерпретацию. Однако, с точки зрения некоторых ученых, рисование, каким бы оно ни было, в принципе не способно было окончательно искоренить интерпретацию, даже если бы оно осуществлялось с максимальной инструментальной поддержкой. В своем микроскопическом исследовании нервных клеток в 1896 году американский невролог Мозес Аллен Старр разразился резкой критикой, выступив на стороне Кахаля, – Старр укрепил позиции нейронной доктрины, указал на неадекватность художественного изображения и поддержал фотографию: «В новейших учебниках по неврологии и в атласе Гольджи эти факты отражены при помощи рисунков и диаграмм. Но все эти рисунки заведомо несовершенны и включают в себя личностный элемент интерпретации. Поэтому я счел, что серия фотографий, представляющих то, как нейроны в действительности выглядят под микроскопом, будет не только интересна, но и полезна студентам»[307]. Стремясь искоренить «личную интерпретацию», «чертежи» и «рисунки» в целом, Старр был вынужден одновременно противостоять таким фотографическим трудностям как ограниченная глубина резкости. А отказываясь от камеры-люциды в пользу фотографии, Старр отклонялся от метода выбора, которому следовали и Гольджи, и Кахаль – воинственные будущие нобелевские лауреаты.

Опасения Старра по поводу «личной интерпретации» разделяли берлинский бактериолог Карл Френкель и врач Рихард Пфейффер, работавшие в Институте гигиены. Однако что интересно – эти два врача использовали свой бактериологический атлас 1887 года, чтобы представить, возможно, самый тонкий и противоречивый из всех подход в большом споре между рисунком и фотографией в науке. Начали они практически так же, как Старр, – превознося достоинства фотографической пластинки и преодолевая угрозы ручной работы: «Рисунок может выражать лишь субъективное восприятие, и потому ему с самого начала следует отказать в возможности достижения безупречной надежности». Они утверждали, что мы видим не только при помощи глаз, но и при помощи рассудка; по мере возрастания трудностей «простое зрительное восприятие» [einfache Anschauung] отступает, и мы все больше видим то, в справедливости чего мы убеждены. В рисунке неизбежно отражается рассудок. «Фотографическая пластинка, наоборот, с непреклонной объективностью отражает вещи такими, какие они есть, и то, что проявляется на пластинке, можно рассматривать как надежнейшее документальное свидетельство реальных условий»[308].

Для Френкеля и Пфейффера «фотографический глаз» был не только «самым честным» и «непредвзятым», но и более острым, более точным. Фотографические снимки могли уловить детали предельно мощной молнии, обнаруживая подробности там, где человеческий глаз был бы ослеплен. И лишь фотография дает нам возможность показать другим то, что мы увидели, не таская повсюду с собой микроскоп. Но у безличной рутины фотомикрографии было еще одно, большее, преимущество. При обычном наблюдении (по словам Френкеля и Пфейфера) наблюдатель слишком часто просто выносит общее впечатление о формах бактериальных колоний, растущих на желатиновой пластине, – а затем на основе этого беглого взгляда утверждает, что завершил свое исследование. В фотографии не стоит проблема такого зачастую произвольного отсеивания «важного» от «неважного». Повторный просмотр фотографии может привести ученого к переоценке того, что в действительности на ней изображено. Микрофотография действует педагогически, расширяя – а по сути, изменяя – процесс наблюдения. Словом, фотографический отпечаток становится архивом в том качестве, в каком рисунок им стать не может; фотография является ресурсом для дальнейших исследований[309].

Впрочем, микрографы Института гигиены открыто признавали и некоторые серьезные недостатки. Прежде всего, фотопластинка могла схватывать лишь очень ограниченную часть препарата. Более того, из‐за своей ограниченной глубины резкости фотография могла показывать по сути одну-единственную фокальную плоскость – а по краям образца изображение размывалось. Прежнее прямое наблюдение позволяло видеть образец глубже; оно давало возможность двигать его из стороны в сторону, могло объединять основные факты и детали и проводить быстрые сравнения, перемещаясь туда и сюда между соседними местами. Рассматривая долго, усердно и с пониманием, наблюдатель мог вычленить структурные отношения и механическое строение объекта. Детализированное скопление бактерий в крупной колонии находится за пределами возможностей – по крайней мере, обычной – фотомикрографической репрезентации. Смотреть на неудачный фотоснимок с его размытостью, нечеткими контурами и интерференционными полосами – значит видеть лишь то, сколь искаженным и неузнаваемым может стать образ. У фотографии были реальные ограничения в области очень малого.