Задним числом Лоуэлл мог увидеть то многое, что он опустил (ил. 3.33). Но он с гордостью сообщал, как (за исключением двух случаев) противился соблазну дорисовать недостающую деталь и посредством такого подавления своего усилия, направленного на улучшение, гарантировал объективность своей репрезентации. Это были «научные данные, а не художественные картины». Если прежде художественный синтез гарантировал истину, то Лоуэлл по сути утверждал, что, хотя художественные картины и могут быть более полными и даже более точными, уступка непреодолимому зову искусства обречет на неудачу объективный замысел всего проекта.
11 мая 1905 года, вскоре после того, как были сделаны зарисовки, Лоуэлл и его сотрудник смогли запечатлеть на пленке едва уловимые контуры на поверхности планеты. «Тем самым, – провозгласил Лоуэлл, – каналы, как минимум, сами высказались в защиту собственного существования». Высказаться они, может, и высказались, но шепотом: фотографии Лоуэлла диаметром всего лишь в четверть дюйма были настолько размытыми, серыми и блеклыми, что в те годы было даже невозможно воспроизвести их[313]. На ил. 3.34 представлены изображения из его журнала наблюдений в их изначальном размытом, но неотретушированном виде. Хотя британский астроном Эндрю Клод Кроммелин с пафосом заявил, что «эти фотографии сильно укрепили мою веру в объективную реальность каналов», другие ученые тоже видели те же самые изображения и были поражены их неоднозначностью. В отчаянии Лоуэлл почти поддался художественному соблазну – он обдумывал возможность привлечения третьей стороны (своего друга и коллеги бостонского ученого Джорджа Агассиса) для «ретуширования» изображения таким образом, чтобы каналы были различимы при массовом воспроизводстве. Редакторы Лоуэлла протестовали: такое изменение будет «катастрофой… поскольку оно абсолютно точно испортит автографическую ценность самих фотографий. Всегда найдется кто-нибудь, кто скажет, что результаты взяты из мозга ретушера»[314]. Это было теперь уже ставшее стандартным к тому времени обвинение против вмешательства. Лоуэлл сдался, и в конечном счете точность, законченность, цвет, резкость и даже воспроизводимость были принесены в жертву механической объективности. Ученые могли знать, где находится та или иная линия, где она должна находиться, но считали себя вынужденными, помимо всего прочего, удерживаться от внесения улучшений.
Ил. 3.34. Фотографии Марса. Фотографии, Персиваль Лоуэлл. Воспроизводится по: William Graves Hoyt, Lowell and Mars (Tucson: University of Arizona Press, 1976), изображение на p. 180–181, ссылки в тексте на p. 175 и 179 (выражаем благодарность Архиву Обсерватории Лоуэлла). Отчаявшись доказать свое заявление, что он видел каналы на Марсе, Лоуэлл подтолкнул своего младшего коллегу Карла Отто Лампланда приспособить его фотографическую технику к чрезвычайно сложной задаче получения изображения красной планеты. Они целенаправленно искали «механизм», который позволил бы делать снимки через 24-дюймовый рефрактор, модернизированный при помощи специально разработанной системы пластинок и фильтров. О первых изображениях Лоуэлл писал: «Можно представить себе пыл, с которым просматривали первую пластинку, когда ее извлекли из последней кюветки, и радость от того, что на ней, несомненно, были различимы некоторые из каналов». Какая сомнительная несомненность, язвительно замечали в ответ астрономы и журналисты.
<p>Этика объективности</p>Среди многих ученых конца XIX века, занимавшихся исследованиями микроскопической структуры мозга, Кахаль (непримиримый соперник Гольджи) стал известен благодаря своим замечательным изображениям клеточной структуры и доктрине об автономии нейронов, которая подкреплялась этими изображениями. В молодости Кахаль увлекался рисованием, но под давлением отца был вынужден пойти по его стопам и стать хирургом. Вместе они похищали тела с местного кладбища, которые юный Кахаль с изысканной тщательностью зарисовывал для анатомического атласа отца. Годы спустя Кахаль создавал уже свои собственные изображения на литографических камнях и всю жизнь поддерживал интерес к фотографии. Но именно рисование в его разнообразных формах останется для него путеводной нитью и внешним доказательством ясности взгляда.
