Объективность полностью

Для Кахаля, как и для многих рассматриваемых нами ученых конца XIX века, ясное видение выступало целью и науки, и личности. Прозорливость (в буквальном и переносном смыслах) находилась в центре не только его этических тревог, но и его непреходящего вклада в нейроанатомию. Как мы видели, в 1873 году Гольджи разрабатывает метод окрашивания (с использованием хромата серебра), позволивший сделать видимой форму отдельной нервной клетки. Начиная с 1883 года Кахаль в полной мере использует преимущества этого метода[315]. Но нобелевская стычка 1906 года была финальным актом гораздо более давнего противостояния: Кахаль и Гольджи занимали противоположные позиции по одному из самых фундаментальных вопросов своего времени. Гольджи, работавший над изучением многих аспектов нервной системы, включая умопомешательство, неврологию и лимфатическую систему мозга, утверждал, что нейроны коммуницируют посредством сложной сети, образованной тонкими ответвлениями их аксонов (тем самым он разделял холистические взгляды многих неврологов середины XIX века). Кахаль, напротив, решительно защищал гистологическую автономию отдельного нейрона. Он полагал, что Гольджи и его предшественник Герлах совершили научное и моральное преступления против прозорливости – выражения, в которых он формулировал обвинение, важны. По мнению Кахаля, его противники (Гольджи и Герлах) были настолько «обольщены предполагаемой необходимостью непрерывной структуры, что допустили существование анатомической сети между аксонами различных нейронов». Это «обольщение», утверждал Кахаль, увело слабовольных ученых прочь от подлинного видения[316].

Для того чтобы видеть, не подвергаясь влиянию субъективной мглы или тумана, необходимо обладать волей, подкрепленной точностью. Как считал Кахаль, предполагаемая сеть, соединяющая клетки, благодаря Гольджи приобрела «привлекательную структурную форму и даже определенную видимость того, что она основана на наблюдаемых фактах»[317]. Согласно Кахалю, там, где Гольджи использует термин «моторные клетки», сам он проявляет сдержанность («Я окрестил [их] элементами с длинными аксонами, чтобы не связывать себя с их физиологией»). Снова и снова Кахаль настаивает на подобной сдержанности – сдержанности и в отношении физиологических функций, и в отношении любого искушения поддаться соблазну эстетических и теоретических чар. Это было и моральным, и эпистемическим требованием одновременно: «Только при помощи многочисленных ухищрений, нестыковок и уловок сетевая теория [Гольджи и других ретикуляристов] может быть приспособлена к нуждам физиологии»[318].

Для Кахаля сетевая теория Гольджи была ловушкой и обманом: «Утверждение, что все взаимодействует со всем, эквивалентно провозглашению абсолютной непостижимости органов души»[319]. Если нельзя видеть границы и тем самым устанавливать базовые объекты исследования в мозге (заявлял Кахаль), то это означает не только срыв нейрогистологического проекта – это означает провал самой науки. Кахаль отчаянно стремится к визуальной «постижимости», которую, как он полагал, отверг Гольджи. Как исследователь, Кахаль настаивал на процедурах, результат которых мог быть (в той мере, в какой это возможно) увиден. В противоположность тому, что он рассматривал как пораженческий индетерминизм защитников сетевой теории, Кахаль определял свои собственные усилия как объективные: он брал ясные, четко очерченные сущности из мира микроскопических препаратов и обеспечивал их перенос на страницу с репродукцией. «Моя работа, – утверждал Кахаль, – заключается только в обеспечении объективного основания для блестящих, но туманных [нейронистских] предположений [Вильгельма] Гиса и [Августа] Фореля»[320]. Это «объективное основание» предполагало рабочий путь от пропитанного серебром образца ткани через оснащенный камерой-люцидой микроскоп к четкому чернильному следу без какого-либо своевольного вторжения. Все остальное, утверждал Кахаль, фикция возбужденного воображения – ошибка субъективности.