Этому другу Джеён оторвал ухо за вопрос: «Если прадед прикажет отсосать – сделаешь?» Лам-ханы долго потом восстанавливали ему ухо. Хван опять обиделся и больше не знакомил своих друзей с братом. Джеён просто иногда пересекался со сменяющимися парнями, что окружали Хвана. Братья всегда были сами по себе.
Все друзья Хвана были озабоченными неадекватами.
Все, кроме Юншена.
Как так получилось, что они вообще начали дружить, было огромной тайной. Хорошо, они оба наполовину нифлемцы, оба беглецы из своих семьей, и оба любят мотоциклы. И что, этого достаточно для такой крепкой дружбы? Сэм себе просто места не находит, так переживает. Друзья у Хвана менялись часто, а Юншен основательно так задержался. Еще и после случившегося. Почему-то.
Ровно так же, как бесила мысль, что Хван сидит и ржет с какими-то дружками, его пугало, что, возможно, случилось что-то ужасное.
Но и этого он не знал. Джеён вообще ничего не знал.
«Юншен, ты явно спрашиваешь не того человека».
В любом случае он позволил забрать кисти, еще и получил наказание от прадеда за промах. Поэтому он имел полное право оставить синш себе.
Пятый синш Хозяина рек[109] был особенным, только он мог помочь.
Джеён не хотел говорить Рэми о том, что, как ни крути, он связан с Сэмом из-за своего брата, пусть и двоюродного, пусть и больше схожего с самим Сэмом.
Сидя во внедорожнике, Джеён невольно вспомнил машину своего дяди Юнхо. На ней он часто привозил Хвана после очередного неудавшегося побега.
Хван не хотел быть частью династии. Совсем. Он хотел свободы, пробовать все новое. Хван с самого рождения был бунтарем, а с таким характером находиться в семье, где нельзя было ничего из того, что делают обычные нормальные дети и подростки, сродни пытке. Его утомляли бесконечные тренировки.
Прадед О Юма каждый день ровно в семь вечера ужинал с наследниками: Джеёном и Хваном. Нужно было всегда сидеть идеально ровно за маленьким деревянным столиком. Никаких разговоров. Не брать первыми еду со стола. И ни в коем случае не трогать фижель. Она не для них с Хваном. Так было с самого рождения и до выпуска из Со Хэ. Да, каждые выходные и все каникулы они должны были быть дома, но Масуми в большинстве сами обучали своих наследников. Так что Джеён и Хван бывали в Со Хэ максимум два раза в неделю, а в остальное время их тренировали старшие и сам О Юма.
В двенадцать Хван понял, что наказания в виде изгнания из-за стола вовсе не ужасны. А наоборот. Тогда он познал все грани хитрости. Он провоцировал мельчайшие нарушения, прадед его выгонял, и Хван уходил искать себе еду в другом месте и сидел как хотел и сколько хотел. Ел то, что хотел, не ожидая разрешения прадеда. О Юма знал, что Хван ест на стороне, но не наказывал его за это. Он считал, что высшей мерой как раз и является быть вне почтенного ужина с господином, и Хван лишал себя этой чести. Джеён всякий раз жалостливо провожал взглядом Хвана, когда прадед его выгонял. Джеён вертел головой, каждый раз звал Хвана назад и получал за это палочками по голове, отчего крепко жмурился и за это получал еще больше. Потому что нельзя закрывать глаза. Прадед бил с чувством, от души.
Джеён не опускался до хитрости, какой пользовался его старший двоюродный брат, потому что не хотел терять честь. Но оставаться наедине с прадедом десятилетнему Джеёну не нравилось, и он был готов терпеть удары по голове снова и снова, лишь бы плечо Хвана было рядом. Но Хван уходил. Вот здесь их пути и начали расходиться.
Хван начал убегать от тренировок, от дел, от семьи. Его искал Юнхо и всегда возвращал домой – пьяного, побитого, но счастливого. Джеён просыпался под утро, слыша, как Хван бился в истерике, раздирая горло, кричал на Юнхо, чтобы тот оставил его в покое, хлопал дверьми и разносил все в своей комнате. На Хвана давила ответственность, какую возложили на всех членов семьи Масуми предки и духи. Он просто хотел быть обычным.
Когда Хван подружился с Аттвудом, его начал уничтожать демон, тогда дома ему стало еще сложнее. Демон не мог проявлять себя среди духов в поместье, и Хван стал убегать еще чаще, еще на большее время.
Джеён помнил кожаные сиденья, липкие от крови, и разбитые от внезапных приступов бешенства Хвана окна, когда Юнхо привозил его домой. Чем ближе духи, тем ярче проявлял себя демон, пока не замирал в теле брата, оказавшись в стенах поместья. Юнхо тихо пел ему колыбельные, стоя по пояс в воде и держа на весу обмякшее тело Хвана, пока смывал с него кровь в священном пруду в Ман-Бао. Джеён помнил, как приносил ему бесконечные стопки белых полотенец, а уносил красные и черные, словно в каком-то безумном конвейере. Это все добивало Хвана. Но смерть Юнхо окончательно его уничтожила. Он уехал в Ахано. Возвращать его уже никто не стал. Джеёну тогда было пятнадцать, а Хвану скоро должно было исполниться восемнадцать.
Сэм сказал, что Хван пропал полгода назад. Может быть, и в то время, когда они виделись с Сэмом в Ёмхаги в многоэтажке Ватанабэ. И может быть, все это как-то связано. Но как именно – Джеён не знал.
Не знал вот уже четыре года.
