Посиделок было много, друзей Хвана было много и, соответственно, звонков тоже было много. Привычку не брать с незнакомых номеров Джеён себе не прививал. Хван мог позвонить ему с любого чужого телефона, теряя где-то свой. Сколько бы друзей у него ни было, сколько бы Хван ни прятал голову в гонках, вечеринках и борделях, как в песок, звонил он тому, чей номер знал наизусть. Еле ворочая языком, опухшим от водки, Хван буровил: «Скажи отцу, что я у друга в горах, мы пьем чай. Все хорошо».
В этом бешеном потоке из людей Хвана волнами уносило в открытый океан, а Джеён был буйком. Его качало в штормовом настроении брата, но он был крепко прибит якорем ко дну.
Джеён думал, что будет свидетелем этого течения, гадая, сколько продержится новый друг брата.
Но в один день трос оборвался – Джеён сам неосознанно перерезал стальную веревку.
И Хван исчез из его жизни тоже.
Поначалу, в первые несколько месяцев после побега Хвана, Джеён отправлял сообщения, звонил, но в ответ всегда была тишина. Хван сбрасывал вызов. Сообщения всегда были прочитанными, но не отвеченными, словно голуби, летящие только в один конец. Откидывая мысли о простом игнорировании, Джеён приехал в Ахано в дом матери Хвана, думая, что с ним могло что-то случиться. Тот открыл дверь и сказал, что не хочет его видеть. Все было по-другому, не как с друзьями.
Была причина.
Просто Хван ненавидел брата за то, что он сделал. За то, что Джеён стал истинным Масуми.
«Ты такая же сволочь, как и все в этой ненормальной семье!» – последнее, что сказал Хван, прежде чем хлопнул дверью перед лицом Джеёна. Больше они не виделись.
И больше ни Хван, ни его друзья не звонили.
– Пофиг на Аттвуда. – Заприметив через боковое зеркало подходящего к машине Кумо, Рэми, прищурившись, затянулся, поднося сигарету левой рукой, а правой завел двигатель. – Главное, синш пошел для дела.
Джеён пихнул ногой сиденье Рэми, и тот рассмеялся, приговаривая:
– Молчу, молчу!
Дверь открылась, и Кумо сел, осмотрев всех беглым взглядом. Веселость Рэми улетучилась, а Джеён откинулся на спинку сиденья, готовя себя к давлению со стороны Кумо.
И ведь не без повода.
Приглаживая волосы, Кумо сказал, глядя на распахивающиеся ворота, к которым медленно подъезжал Рэми:
– Просто знай, что я тебе не верю. Лучше тебе вернуть синш господину.
Голос Кумо имел некую хрипотцу, которая не мешала восприятию, не хотелось, чтобы он наконец прокашлялся, как бывает. Она не была нарочитой, он всегда так говорил: в любое время дня и ночи. Эта хрипотца была приятной, подходящей для его внешности, являлась тем самым удачным дополнением образа. Когда Кумо ругался, то, казалось, воздух сотрясался. Вот тогда-то и хотелось, чтобы он притворялся. А еще Кумо имел тот самый шихонский говорок, как у Джеёна. Потому что родился и вырос в Ши Хо. Он был чистокровным шихонцем. Даже круглосуточные разговоры на чайлайском, как сейчас, не могли стереть эту уникальную черту всех выросших в главной префектуре.
– И прекрати проявлять неуважение к господину. – Кумо обернулся, наблюдая, как Джеён поправлял черную спортивную повязку на голове. Кумо бросил взгляд на макушку Джеёна. Он знал, что пытался рассмотреть Кумо. Као-лемо. Все хотели увидеть артефакты Масуми. И Кумо не исключение.
Джеён тоже хотел бы их увидеть. Меч и «шнурок» – все, что у них осталось.
– Что же он сам мне это не говорит?
– Я тебе советую не выделываться, Чжудо, и не бесить господина. Если ты не принимаешь его как правителя, то вали на хрен выполнять приказы своего живучего предка.
Все честно.
Будь Чжудо на месте Кумо, то давно уже отсек бы ему руку. В лучшем случае. Мир за пределами родного поместья поражал. То, что было разрешено сэнши́[111], запрещалось остальным манлио, включая правящие династии. И потому Кумо не отсечет руку Чжудо.
Но то, что запрещалось ему дома, было подвластно этим манлио.
Поэтому Джеён проткнул палочками священную рыбу.
– Наслаждайся своими нотациями, правая рука господина, – тихим, но твердым голосом произнес Джеён. – Ведь только это тебе и позволено.
Кумо со свистом втянул воздух носом и рывком развернулся к Масуми. Кожаное сиденье скрипнуло, когда Кумо навалился на спинку и, дотянувшись, схватил Чжудо за ворот футболки.
– Ты охуел, псина малолетняя?
Кумо потянул его на себя. Джеён обхватил рукой шею Кумо и дернул вниз.
Сдавленные маты Кумо утонули в звуке глухих ударов по ребрам Джеёна.
– Вы серьезно?! – проверещал Рэми. Он тянул Кумо за рубашку вверх и пытался просунуть между ними руку, чтобы разнять. Его куртка мягко шуршала от каждого движения.
Джеён крепко прижал Кумо к себе, обеими руками обхватив шею. Запах пота и одеколона бил в нос. Влажные волосы липли к шее. Кумо поднял Чжудо над сиденьем, и тот повис, ощущая, как под отлипшую футболку забирается воздух. Рубашка затрещала, когда Рэми сильнее потянул за нее. Он плюнул и выскочил из машины.
Один камушек, задетый шлепанцем Рэми, ударился о порог. Задняя дверь распахнулась, и спертый воздух начал рассеиваться. Рэми залез на сиденье, где сидел Джеён, и, отрывая его руки, проорал:
– Да отпусти, дебил!
