Мы находили все больше удовольствия в обычных маленьких радостях. Например, мы частенько готовили вместе завтрак. Мы оба были далеки от кулинарного искусства, так что наши начинания почти всегда неизбежно заканчивались провалом: оладьи подгорали, запеканка плохо пропекалась, а сырники упрямо разваливались и оставались лежать на сковороде унылыми комьями. Мы же только беззаботно хохотали, глядя на жалкие плоды своих рук, и спускались в небольшую забегаловку, располагавшуюся напротив нашего дома, возвращаясь оттуда со свежими булочками и пончиками с шоколадом.
Мы просыпались в объятиях друг друга, и я долго не отпускала его от себя, уговаривая не уходить, остаться, не оставлять меня одну. Он только смеялся, целовал меня в лоб, ерошил мне волосы и объяснял, словно маленькому ребенку, что ему нужно идти, но, была б его воля, он бы не расставался со мной ни на минуту. Я вздыхала, разжимала обнимавшие его руки, и он тихо ускользал от меня, как остатки сна с яркими лучами солнца.
Пока его не было дома, я ужасно скучала, чувствуя себя одинокой и брошенной. Я пыталась чем-то занять себя, но ничего не выходило: содержание прочитанных книг ускользало от меня, фильмы ничуть не развлекали – все эмоции главных героев казались фальшивыми и наигранными. Наверное, когда человек испытывает по-настоящему сильные чувства, наслаждается каждым моментом собственной жизни, все, что создано чужим воображением, кажется ему блеклым и нелепым. Я в раздражении бросала все и считала минуты до его возвращения домой.
Я частенько занимала себя тем, что представляла, что он делает, пока мы не вместе. Я настолько утвердилась в мысли, что мы существуем как две нераздельные части друг друга, что мне казалось почти невероятным, как может проходить его жизнь без меня. О чем он думает? Что говорит в этот момент? На кого направлен его взгляд? Может, сейчас он расстроен, разочарован, обижен? А может, наоборот: ему весело, и он смеется своим искренним грудным смехом? Что заставляет его испытывать эмоции, когда меня нет рядом? А, главное, кто? Эти раздумья преследовали меня неотступно, пока его не было рядом.
А потом он возвращался, и все снова было хорошо и правильно. Он опять был моим, моим безраздельно. Едва заслышав скрип открываемой двери, я мгновенно вскакивала и бежала ему навстречу, бросаясь на шею, жадно вдыхая его запах, убеждаясь, что он здесь. Он крепко прижимал меня к себе, зарывался в мои волосы, целовал мои жаждущие губы.
– Брайан, любимый, как же я скучала, – шептала я.
– И я тоже, Летти, – его голос сбивался, а дыхание учащалось от моей импульсивной порывистости. – Что бы я не делал, мои мысли весь день возвращались к тебе.
Чуть позже мы сидели рядом, уютно завернувшись в плед, прижавшись друг к другу и потягивая какао с кусочками маршмэллоу. Моя голова покоилась у него на плече, а его рука лежала у меня на колене. Я медленно перебирала пальцы его руки, в который раз удивляясь, какие они изящные и тонкие.
– Ты сегодня многих фотографировал, Брайан? – иногда спрашивала я.
– Не сказал бы.
– Женщин?
Он, помедлив, кивал.
– Да. Но представлял только тебя.
Только Брайан умеет так отвечать: серьезно, безыскусно, не увиливая, глядя прямо в глаза и не оставляя ни тени сомнения, что все сказанное им – правда, без излишних приукрашиваний и желания польстить. Этой короткой фразы мне хватает, чтоб я почувствовала себе спокойной и умиротворенной. Это все, что мне нужно было знать. Смысл всего моего существования сейчас сводился к этим словам. Я должна была быть единственной.
Частенько под вечер нам не хотелось оставаться дома, словно тесные стены не могли уместить наших чувств. Тогда мы садились в фордик Брайана и пол ночи колесили по ночному Нью Йорку. Мы любили ехать наобум по освещенной искусственным оранжевым светом фонарей дороге, выходить в незнакомых местах, открывая для себя новые, неведанные ранее закоулки такого привычного и обыденного в свете дня города. Нам нравилось чувствовать себя первооткрывателями, поэтому мы специально выбирали не самые известные районы подальше от центра, где велась бурная и разгульная ночная жизнь.
Ночью Нью Йорк был совсем другим. Приглушенный свет фонарей, разноцветные огоньки иллюминаций и блеклые отблески лунного света придавали привычным витринам магазинов, шикарным ресторанчикам, шумным клубам, торжественным театрам и огромным торговым центрам заброшенный и оттого нереалистичный вид. Вскоре у нас с Брайаном начали появляться свои секретные места, которым мы в шутку давали закодированные названия. Так понемногу для нас восставал новый Нью Йорк – наш собственный, особенный мир, принадлежащий только нам, где никому другому не было места.
