Обитель Солнца полностью

— Может, тебе надо, чтобы я не только здесь сидел, но и получал от этого удовольствие?

— Н-нет…

— Тогда бросай свои капризы и отпускай нити. Дольше будешь удерживать, дольше продлится расплата. Сам это знаешь. Не маленький.

Дезмонд ничего не ответил, но нити через пару мгновений исчезли, скрывшись в центре его ладони.

Мальстен прикрыл глаза, готовясь к тому, что будет дальше, но все равно не сумел сохранить непроницаемое выражение лица, когда Дезмонд заметался по кровати, не давая себе труда даже попытаться потерпеть молча. Мальстен морщился от каждого его стона, не в силах побороть ощущение, что мучения Дезмонда наигранные и ненастоящие.

Ты знаешь, сколько раз он охотно отдавал расплату Бэстифару. Знаешь, что ему действительно плохо…

Однако от раздражения и неприязни эти внутренние увещевания не спасали. Дезмонд переживал боль с удивительной самоотдачей, не испытывая ни малейшего стыда, и, пожалуй, именно это вызывало у Мальстена наибольшее недоумение.

Почему тебя ничто не сдерживает? — думал он. — Почему ты совсем не стыдишься своей слабости, своих криков?.. Я знаю, что тебе больно, но по твоему самозабвенному переживанию расплаты создается впечатление, что ты получаешь от этого удовольствие. Хотя я ведь знаю, что это не так. Ты страдаешь, но…

Что кроется за этим «но», ему узнавать не хотелось, но пытливый ум не готов был оставить мысль незаконченной.

Недостойно?.. Недостаточно?..

Мальстен сжал кулак. Что бы он ни делал, он никогда не сможет перестать реагировать на расплату так, как его научил Сезар. Возможно, вся жизнь сложилась бы по-другому, если б не эта муштра.

Вся судьба Арреды могла измениться, если бы не вклад Сезара Линьи в обучение Мальстена Ормонта.

Первое, чему Мальстен учился во время тренировок со своим строгим учителем, это скрытность. По крайней мере, самому мальчику казалось именно так. Когда он только пытался выпустить из рук те черные веревки… нити — как называл их учитель — первое, что он слышал, было недовольное шипение.

«Слишком заметно!», «Ты еще руку вперед выставь для демонстрации!», «Сначала нужно оценить обстановку», «Ты хоть немного соображаешь, что и когда собираешься делать?», «А менее демонстративное лицо ты при этом делать можешь, бездарь?», «Сотри с лица самодовольство!», «Страшно? Тогда тебя точно вычислят. По твоему лицу не должны ничего понимать, тебе ясно?»

Делать только вовремя. Смотреть, не обращает ли на меня кто внимание. Не делать явных жестов, не менять выражение лица. Не выражать самодовольства…

На слове «самодовольство» десятилетний Мальстен запнулся. Сидя в своей комнате при свете единственной свечи, он крепко задумался, что мог иметь в виду учитель, говоря о его самодовольстве. Возможно, Мальстен не заметил, что не так улыбнулся? Не так на кого-то посмотрел?

Он осторожно вывел слово «самодовольство» на листе пергамента и поставил напротив него вопросительный знак.

На втором году тренировок он начал путаться в замечаниях Сезара, поэтому решил составить себе список того, чего делать не стоит, чтобы не прерывать занятия. Чтобы старания матушки не были напрасными, Мальстен чувствовал себя обязанным подойти к вопросу обучения наиболее ответственно.

Он думал, учитель похвалит его за обстоятельность, и, ложась спать, чувствовал себя счастливым и потирал руки от предвкушения. За все время обучения — которое казалось мальчику ужасно долгим — Сезар Линьи не похвалил его ни разу. Ни одного! Осознав это, Мальстен ощутил обиду и злость, ему захотелось во что бы то ни стало заставить учителя оценить его старания по достоинству.

Каким же было его разочарование поутру, когда вместо восхищения он получил затрещину.

— Что ты сделал? — с нажимом переспросил Сезар, наклонившись к мальчику. Глаза его пылали злостью. — Написал список, говоришь? — Голос походил за шипение ядовитой змеи. — И где он?

Мальстен молчал, ненавидя себя за то, что поджатые губы упрямо дрожат от обиды. Участок на затылке, куда пришелся удар Сезара, не болел, но отчего-то хотелось горько разрыдаться, усевшись в угол и подтянув к себе колени. За время строгого обучения у Сезара он старался не позволять себе плакать — ему казалось, это будет не мужественно. Не хотел он делать этого и сейчас, но упрямые слезы были сильнее и жгли глаза.

Сезар глубоко вздохнул и положил руку на плечо мальчика, отчего тот вздрогнул.