Оборотни Духова леса полностью

Вот тут-то и пригодились знания моего батюшки. Мы с матушкой моею умоляли его вернуться домой и открыто заявить о том, что он способен помочь одолеть страшное поветрие оборотничества, охватившее наш уезд. Однако батюшка такое предложение решительно отверг. И объяснил это тем, что приход в Казанском перестал существовать, поскольку все прихожане из села ушли. А в Живогорске, где поселились мы с матушкой в доме её сестры, косо посмотрели бы на священника, сперва бросившего собственную паству, а потом пожелавшего окормлять чужую. Хотя на деле, сдаётся мне, причина батюшкиного упрямства (да простит меня Бог за то, что я осуждают собственного отца!) состояла в другом. Он опасался, что станет известна правда о Митенькиных деяниях. Или, хуже того, сам Митенька расскажет, как приемный отец заставлял его подчиняться себе при помощи колдовского перстня. И тогда лишение сана — это оказалось бы меньшее из того, что батюшку могло ждать.

А потому указания, как вернуть оборотням человечий облик, горожанам должна была передавать я. И ещё счастье было, что Алексей Алтынов, бывший княжий управляющий, взялся мне содействовать. Именно он сумел добиться, чтобы во всех колодцах Живогорска вода была освящена — скрытно, без огласки. А, главное, именно господин Алтынов стал продавать в своей лавке пряники и прочую снедь, тайно освящённую в храмах. И договорился с другими городскими купцами и булочниками, чтобы и они поступали так же. Подкупил их, быть может. Средства у него для этого имелись.

Я не знаю доподлинно, возымели действие сии меры, или оборотни сами стали оставлять здешние края — после того как исчез их нечестивый предводитель: Ангел-псаломщик. Но, так или иначе, а к осени 1726 года от Рождества Христова волки в Живогорском уезде нападать на людей прекратили. И ныне, когда минуло три года с тех пор, волчий разбой, благодарение Господу, не возобновился».

Чернильные строки перестали возникать перед взором Ильи Свистунова, и он резко втянул в себя воздух, как если бы вынырнул из-под воды. Уездный корреспондент снова видел перед собой стопку пожелтевших листков бумаги — пролистанную им, как оказалось, до последней страницы.

— Поэтому, Агриппина, — долетел до газетчика голос Татьяны Дмитриевны, сочившийся ядом, — в Старое село тебе придётся отправиться одной. Я, уж не обессудь, компанию тебе не составляю!

Видение, посетившее Илью, истаяло. Он вновь очутился в 1872 году от Рождества Христова — в который угодил и господин Барышников после странствий по разным «где» и «когда». А теперь Агриппина Федотова намеревалась отправиться в то место, откуда началось недобровольное путешествие Ангела-псаломщика.

Уездный корреспондент быстро отодвинул от себя тетрадь и снова набросил на неё ветхую салфетку; никто, кроме рыжего кота, явно ничего не заметил.

— Я пойду с вами в Казанское, — сказал Илья Григорьевич, поворачиваясь к Агриппине; и на него поглядели с крайним удивлением все, кто был на кухне — включая пушистого котофея, который продолжал нахально восседать на столе. — А после мы с вами вместе вернёмся в Живогорск.

— Да толку-то от тебя!.. — пробурчала Агриппина Ивановна; однако не стала с газетчиком спорить.

— Кристаллы ляписа могут вызвать лёгкий ожог кожного покрова! — предупредил доктор Парнасов.

Однако слова эскулапа явно не напугали отца Александра: свою раскрытую левую ладонь он не убрал. После того, что произошло с его правой рукой, вряд ли бы он стал обращать внимание на пустячное почернение от ляписа. И Павел Антонович вытряхнул ему на кожу всё содержимое склянки разом.

Ивану показалось на миг: рука его будущего тестя (Если только ему суждено будет им стать…) слегка дрогнула, когда нитрат серебра высыпался на неё. Купеческий сын напрягся, ожидая: не начнёт ли дымиться или покрываться волдырями кожа священника? И не из-за химического ожога, а по иной причине. Да и Зина так крепко стиснула руку Иванушки, что у того даже пальцы заныли. Но нет: прошла минута, потом — другая, а с ладонью отца Александра ничего не происходило.

— Пожалуй, достаточно. — Иван облегчённо выдохнул.

И Зинин папенька стряхнул белые кристаллы с ладони. Причём в этот же самый момент над Духовым лесом опять пронёсся порыв ветра, который подхватил нитрат серебра и отбросил чуть в сторону от крыльца — как раз туда, где переминался с лапы на лапу чёрный с проседью волк. Так что ляпис обсыпал его вытянутую морду, как тёртый миндаль обсыпает пряник.

Над Казанским погостом разнесся уже не собачий скулёж, а почти человеческий стон. Помещик-волкулак завертелся на месте, неистово мотая мордой вправо-влево; но ляпис будто приклеился к ней. И уж волчья-то шкура моментально начала дымиться, источая вонь горелой шерсти. А они все четверо — Иван, Зина, доктор Парнасов, отец Александр — воззрились на это, не в силах вымолвить ни слова.

Первой опомнилась поповская дочка.

— Ведро с водой! — закричала она и ринулась в церковный притвор.