Оборотни Духова леса полностью

И сейчас Рыжий, лёжа в самом углу верхней площадки башни, с ненавистью косился на дедулю. Тот как уселся позапрошлой ночью под окном, что выходило на погост, так и не пошевелился ни разу. Причем его единственный глаз всё это время оставался открытым. Эрик и в темноте это отлично видел. А теперь, когда встало солнце и било низкими длинными лучами в окно с противоположной стороны, глаз этот ещё и блестел: кроваво и матово, словно перезрелая вишня.

Ах, как хотел бы сейчас Эрик очутиться дома, рядом с доброй кухаркой Стешей! Уж она-то понимала, что нельзя оставлять кота без пропитания. В отличие от этого одноглазого чёрта, с которым невесть зачем потащился в лесные дебри он, умудренный жизнью и солидный купеческий кот — ума лишился, не иначе! И вот теперь он оказался будто в ловушке. Да, он мог бы спуститься вниз — уж как-нибудь, да спрыгнул бы с нижней площадки, лестницы под которой не было. Но, во-первых, Рыжий не представлял, какой дорогой ему возвращаться в город. А, во-вторых, имелось обстоятельство и похуже. Где-то снизу бродили твари: обладавшие обликом людей, но при этом вонявшие диким зверьем. И с тех пор, как они затащили на погост папеньку Зины, Эрик их не чуял и не слышал. По всему выходило: они до сих пор оставались там.

Есть Рыжему хотелось так, что впору самому было завыть волком. И с горя он принялся умываться, рассчитывая таким манером обмануть самого себя: создать себе иллюзию, будто он приводит морду в порядок после сытного завтрака. Однако помогало это плохо. И от голода у Эрика, похоже, слегка притупился слух. Потому как первым уловил это не он, а одноглазый дедуля: мгновенно встал на ноги, принялся глядеть в окно.

И купеческий кот тут же бросил намывать морду: вскочил на узкий подоконник, вытянул шею — стал смотреть туда же, куда был обращён единственный глаз дедули.

Из арочных ворот погоста выходили гуськом пять якобы людей: тех, кто силком привёл сюда отца Зины. И его самого с ними сейчас не было. На кремнистой тропе шаги этой компании отзывались отчётливым хрустом, и Эрику сделалось за себя неловко: как же он мог сразу их не услышать? Впрочем, он почти сразу об этом своём чувстве позабыл: заметил удивительную вещь, на которую он не обратил внимания позапрошлой ночью, когда увидел эту пятерку в первый раз.

У того, кто шёл по тропе последним, один рукав пиджака был засунут в карман. Пустой рукав: самой руки в нем не было. И Рыжий узнал этого однорукого: встречал его прежде — когда от него ещё исходил запах самого обычного человека.

А Иван Алтынов, сын купца первой гильдии, в это же самое время строил напрасные догадки о личности того, чья рука лежала сейчас в подвале дома на Губернской улице. Ни один человек (или — не человек) из списка отца Александра не входил в перечень одноруких жителей города, который Лукьян Андреевич Сивцов вчера принёс Ивану. Однако это ровным счётом ничего не значило. Волкулак потерял руку лишь двумя днями ранее. И вполне мог скрывать её отсутствие — в надежде, что ему удастся ещё восстановить status quo. Возможно, вчера и ему приходилось прятаться от людей, что ему было совсем не на руку — несмешной каламбур. Особенно — если он являлся известной в городе персоной. И уж не он ли возглавлял стаю оборотней — с учетом того, что ради возвращения отстреленной руки они все лезли из кожи вон? Точнее, не из кожи — из шкуры.

Но, размышляя об этом, купеческий сын подспудно удивился двум вещам.

Во-первых, он не ожидал, что волкулаки будут добиваться передачи им руки-лапы столь настойчиво. Иван-то решил: давешнее похищение Парамоши и требование вернуть руку в обмен на его жизнь были просто способом отвести глаза ему, купеческому сыну Алтынову, и заманить его в ловушку. А дворецкого-волкулака использовали втемную и умышленно подставили под удар — в расчёте на то, что Иван перепачкается в его крови и на него падет проклятие оборотничества. Сообществу волкулаков было выгодно иметь в своём составе купца-миллионщика — о чём и шла речь в разговоре, который удалось подслушать Валерьяну. Сама же рука-лапа могла им и не требоваться — так Иван посчитал. И выходило, что ошибся.

А, во-вторых, повторный выбор волкулаками алтыновского склепа наводил на очень серьёзные размышления. Это место явно представляло для оборотней особый интерес. Им нужно было, чтобы Иван отпер старинный склеп — возможно, из-за колодца, который и там имелся. И не являлся ли он своеобразным аналогом пресловутого Колодца Ангела? Не обладала ли вода из него свойствами восстанавливать плоть колдунов?

Впрочем, Иван подозревал, что подоплёка тут более конкретная. Ведь его родной дед, купец-колдун Кузьма Алтынов, умудрился каким-то образом заполучить себе длиннейшую многосуставчатую руку — уже после того, как был погребён в склепе с колодцем! При жизни-то его руки были самой обычной длины. И не рассчитывал ли раненый волкулак, что в таком месте рука его прирастет обратно к туловищу?