Оборотни Духова леса полностью

Но, увы: части, из которых она состояла, едва коснулись травы за воротами. И тут же начали снова собираться воедино, восстанавливая прежние ведьмовские очертания. Эрик не успел даже подивиться той быстроте, с какой это происходило, а ведьма уже снова стала переливчатым чудищем, которое от черепа до ступней облепляли вогнутые крышечки, попахивавшие рыбой.

Рыжий на всякий случай отбежал назад, оказавшись рядом с толстенным стволом старой березы: чёрным и грубым понизу, но блиставшим белизной ближе к густой кроне. А затем несколько раз душераздирающе мяукнул — дал выход своему возмущению.

Ведьма, впрочем, больше не пыталась проникнуть сквозь невидимую преграду, что воздвиглась для неё в створе ворот. Просто стояла, повернув к Рыжему ту часть своей головы, где следовало бы находиться лицу. И словно бы смотрела на кота. Вот только — смотреть-то ей было нечем! В тех местах, где у людей располагаются глаза, у ведьмы сверкали всё те же непонятные зеркальца. Могла ли она видеть с их помощью? И, если могла, то как? Рыжий попробовал обдумать этот вопрос, и пришёл к мысли: да в точности так же, как дедуля разговаривал с ним, не произнося ничего вслух!

И вот, поди ж ты: стоило только Эрику вспомнить про долгорукого, как из глубины погоста, со стороны покосившейся церковки, донесся знакомый коту голос. И звал его именно тот, кого дед Ивана Алтынова велел искать. Если, конечно, кот всё правильно понял.

— Эрик, Эрик! — кричал Зинин отец. — Беги сюда!

И Рыжий, повернувшись к ведьме пушистым хвостом, припустил к просевшей церковной паперти. Ещё издали он заметил: в двери храма зиял изрядный пролом, крест-накрест заколоченный досками. Но заколотили его неплотно: в просвете между досками явственно виднелось чернобородое лицо Александра Тихомирова.

Иван переоделся в костюм для верховой езды, приготовленный для него Мефодием: в черный бархатный сюртук и бриджи с высокими сапогами. И на сей раз не пренебрег перчатками: выбрал кожаные, прочные. Они должны были ещё и скрыть от глаз доктора Парнасова алое пятно размером с пятак, что так и не стерлось с Иванушкиной руки. С доктором купеческий сын коротко переговорил уже в прихожей: вполголоса объяснил, что нужно будет сделать с рукой из сундука, если он, Иван, к трём часам дня не вернётся домой.

К их тихому разговору прислушивались также Лукьян Андреевич и Мефодий: вышли Иванушку проводить. Мальчик-посыльный оставался здесь: доктор сказал, что лучше ему пока на Миллионную улицу не возвращаться. А старший приказчик не преминул попенять молодому хозяину:

— Зря вы, Иван Митрофанович, не хотите призвать на помощь полицию! Я прямо сейчас мог бы послать нарочного к Огурцову: сказать, что нужно отправить полицейский наряд в ваш доходный дом. Ведь мыслимое ли это дело: дикие звери там прямо по коридорам бегают!..

Иван мог бы просветить Сивцова насчёт того, какое отношение сам исправник имеет теперь к диким зверям. Однако вместо этого лишь махнул рукой — изобразил безмятежность:

— Быть может, у Аглаи Сергеевны просто разыгралось воображение! У кого-то из постояльцев убежал из номера большой пёс, а ей примерещилось, будто это волк!

Лукьян Андреевич явно собрался возразить: сказать, что почему-то половине Живогорска сейчас такое мерещится. Но Иван тут же перевёл разговор на другое — обратился к пожилому лакею:

— Скажи, Мефодий, а ты виделся в доме с дворецким моей маменьки Татьяны Дмитриевны?

Конечно, расспросить прислугу о дворецком-волкулаке давно следовало бы. Да у Ивана всё язык не поворачивался: вставало перед глазами тело голого мужчины с разбитой головой, что лежало сейчас в Старом селе под грудой перламутровых ракушек.

— Только один раз и виделся: когда он пришёл наниматься в услужение, а я его к Татьяне Дмитриевне проводил. А после того он мне ни разу на глаза не попадался. — По интонации Мефодия было понятно: до него лишь теперь дошло, сколь странно такое выглядело.

— А приносил он с собой какие-то рекомендации? Может, письма от прежнего нанимателя? Почему моя маменька вдруг решила его нанять?

За лакея ответил стоявший рядом Сивцов:

— Да, было у него при себе рекомендательное письмо! Я спросил о нём в тот же день, когда Татьяна Дмитриевна взяла на службу этого Полугарского.

— Кого-кого?! — Иван своим ушам не поверил.

— Полугарского Владимира Алексеевича. Так он назвался.

Ах, если бы у Иванушки оставалось хоть немного времени, чтобы вникнуть в смысл открывшейся шарады! Ведь что же это выходило? Представитель дворянского рода, пусть и незнатного, нанялся дворецким к купеческой жене с сомнительной репутацией? Очень уж сильно обеднел, что ли? Или — ему требовалось во что бы ни стало подобраться к Татьяне Дмитриевне Алтыновой? А, к тому же, этот Владимир Алексеевич, которого Иван привык именовать про себя исключительно дворецким-волкулаком, наверняка состоял в родстве с Николаем Павловичем Полугарским. Фамилия-то была редкая! И, стало быть, как и все представители этого рода, он входил в число незаконных потомков князей Гагариных.