Священник разломил сдобу с творогом пополам и одну половину положил перед Эриком. А затем уселся на помятый ящик. И, отщипывая маленькие кусочки белого мякиша и отправляя их в рот, повёл свой рассказ. Вряд ли он догадывался, что кот его отлично понимает: за восемь лет своей жизни научился распознавать множество слов человеческой речи. Скорее всего, Зининому папеньке просто требовалось выговориться.
И Рыжий, навострив уши, слушал его. Хоть и не забывал при этом лакомиться ватрушкой: сначала съел начинку из сдобренного маслом творога, потом принялся и за пропеченное тесто. А Зинин папенька тем временем рассказывал о том, как в понедельник, после литургии, он выехал из города на своей бричке, чтобы объехать близлежащие деревеньки. И как на обочине почтового тракта, близ опушки Духова леса, увидел пятерых мужчин. Их громкие голоса были хорошо слышны, и лица участников этого собрания священник разглядел — обладал отменным зрением. А потому тут же записал имена всех пятерых на листке бумаги, спрятав его затем под облучком.
— Для чего я это сделал — я и сам не знаю. — Отец Александр забросил в рот последние крошки ватрушки, а затем подошёл к ведру, что стояло у двери, зачерпнул из него воды сложенными ладонями и сделал несколько глотков. — Но уж больно мне не понравилось то, о чем они говорили… Если бы не нападения волков на горожан, я вообще решил бы, что эти пятеро бредят. По их словам выходило: они хотят, чтобы как можно больше жителей города обратилось в оборотней-волкулаков. И не просто так, по злобе, они этого возжелали. У них имелись практические резоны. А потом они меня заметили и кинулись ко мне. Сперва бежали — были людьми, а на полпути… — Голос священника пресекся, и он выпил ещё несколько пригоршней воды, прежде чем смог сказать: — И лошадки мои будто взбесились, когда волкулаков увидали. Так рванули с места, что я упал с облучка наземь. И уж думал: конец мне пришел, загрызет меня эта нечисть. Но нет: оказалось, живым я им был нужнее.
Словечко «резоны» Рыжий не вполне понял, однако общий смысл уловил. Кто-то захотел сотворить побольше полулюдей-полуволков, чтобы извлечь из этого выгоду для себя. А отец Александр отошёл, наконец, от ведра с водой, вернулся к ящику и снова уселся на него. После чего продолжил говорить — тихо, глядя куда-то поверх головы Эрика:
— У нас в семье передавалось из уст в уста предание: будто бы наш предок, который был настоятелем этого храма, стал свидетелем обращения местных жителей в оборотней. И он вроде бы нашёл способ эту заразу остановить. Потому никто в наших краях и не слышал ничего о волкулаках целых полтора века. А его дочь, Мария, моя прапрабабка, оставила записки обо всем, что в селе происходило. И зашила их в епитрахиль своего отца, чтобы нечисть до них не добралась, а саму епитрахиль где-то спрятала. Только я не знаю, где. Когда меня сюда вели, я всё пытался высмотреть место, где прежде стоял дом Викентия Добротина. Моя бабка, Царство ей Небесное, водила меня когда-то в Старо село — показывала руины семейного гнезда. Но давеча, в темноте, я так ничего и не углядел.
Слова «епитрахиль» Эрик никогда прежде не слыхал. Предположил только: она являет собой что-то матерчатое, раз уж в неё зашили какие-то бумаги. Но главное — коту страшно не понравилось, что Зинин папенька пил нехорошую воду из ведра. Причем явно — уже не в первый раз. А ещё — Рыжий не понял: откуда же теперь взялись полулюди-полузвери, если столько времени их было не видно и не слышно? И котофей громко, с досадой в голосе, мяукнул, постаравшись поймать взгляд чернобородого священника.
И тот, казалось, понял невысказанный вопрос алиыновского кота.
— А ведь записки Марьи Викентьевны сейчас ох, как пригодились бы! — со вздохом проговорил отец Александр. — Ведь тогда, при её жизни, все несчастья в селе начались после того, как в здешний колодец сиганул обезумевший псаломщик из Казанской церкви — Ангел было его прозвание. Так вот, — он понизил голос и посмотрел на Эрика с таким выражением, словно боялся, как бы кот не счёл его умалишенным, — хочешь верь, Рыжик, хочешь нет, а только теперь этот Ангел воротился обратно. И выглядит он так, словно ему и тридцати нет. Я опознал его по сходству с деревянной скульптурой у колодца.
Иван Алтынов сумел заметить четырех тварей раньше, чем они увидели его — благодаря тому, что Миллионная улица в самом своём начале шла не прямо, а загибалась неширокой дугой. И, если бы он сразу же осадил Басурмана и поскакал обратно, волкулаки, быть может, и не стали бы преследовать его. Кровавая метка на руке могла бы выступить своего рода оберегом для купеческого сына. А потом Иван смог бы пробраться к алтыновскому доходному дому иным путём — задними дворами.
