А Басурман повторил прыжок, совершенный им недавно возле доходного дома: не сбавляя хода, перемахнул через деревянный забор. Татьяна Дмитриевна ахнула и подалась к крыльцу: испугалась, как видно, что аргамак собьет её с ног. Но Иванушка уже натягивал поводья, останавливая гнедого жеребца.
Иван увидел, как его маменька опустила серебряный нож, а затем услышал, как она пробормотала себе под нос: «Агриппина не ошиблась:
— Молодец, малыш! Ты просто золото! — Иван принялся почесывать кота за ушами и под подбородком — как тот любил. — Но как же тебя угораздило забрести в лес?
— И что же с тобой происходило в эти два дня? — спросила из-за спины Иванушки Зина.
Эрик вытянул шею — явно попытался посмотреть на девушку. А потом мяукнул так протяжно и хрипло, словно говорил: «Если бы я рассказал вам всё, вы, люди, умом тронулись бы!..» После чего вывернулся из рук хозяина и соскочил наземь.
— Рыжий, ты куда собрался? — испугалась Зина.
Но котофей уже метнулся к той части изгороди, что была обращена к одной из двух опушек, на которых укрылись волкулаки. Приподнявшись на задние лапы и упершись передними в забор, Эрик припал к щели между досками — с полминуты оглядывал всё снаружи. А потом перебежал на другую половину маленькой усадьбы, примыкавшей к охотничьему дому. И там пробыл уже чуть дольше: смотрел, нервно отмахивая пушистым хвостом, туда, где затаился под деревьями второй коричневый волкулак.
Но непосредственной опасности от этих тварей пока что не исходило. И котофей, удостоверившись в этом, развернулся и устало потрусил к Ивану и его невесте, которые успели спешиться. Татьяна Дмитриевна уже снова сошла с крыльца — шагнула навстречу гостям. Но кот на неё даже не посмотрел — словно её не было вовсе. И запрыгнул на руки к Зине, наклонившейся к нему.
— Здравствуйте, маменька! — проговорил Иван, придерживая под уздцы своего аргамака. — Вот уж кого не ожидал здесь повстречать! Мы уж думали: вы отправились в Москву. Или, к примеру, и в Париж. А вы, оказывается, обосновались в двух шагах от Живогорска.
— Понимаю твой сарказм, дорогой сын. — Татьяна Дмитриевна вздохнула; и, как показалось Иванушке — непритворно. — Проходите все в дом! Нам есть, что обсудить.
Павел Антонович Парнасов никак не ожидал, что его поход в близлежащую аптеку затянется чуть ли не два часа. Доктор вышел из дому в начале одиннадцатого утра — вскоре после того, как сынок Стеши-кухарки, Парамоша, углядел во дворе хозяйского белого турмана Горыныча. Тот сидел на приполке голубятни, так что мальчик, подставив лесенку, очень быстро к птице подобрался. И обнаружил привязанную к птичьей лапе записку, адресованную Лукьяну Андреевичу Сивцову.
Всё это Парнасову рассказал сам алтыновский старший приказчик. И показала эпистолу, в которой имелся пассаж, касавшийся самого доктора: просьба захватить побольше нитрата серебра, когда Павел Антонович отправится выполнять поручение господина Алтынова. И, поскольку порошка ляписа у Парнасова нашёлся всего один пузырек, доктор и решил для пополнения запаса наведаться в аптеку.
Ближайшая к алтыновкому дому располагалась всего в полутора кварталах: в Пряничном переулке, что пересекался с Губернской улицей. Место было прекрасно знакомо доктору: когда-то он много лет прожил в Живогорске. И, когда Лукьян Андреевич предложил выделить Парнасову провожатого — садовника Алексея, — доктор отказался. Да, письмо Ивана Алтынова, присланное
Да и в самом деле: до одноэтажного кирпичного дома, где аптека располагалась, Парнасов дошел быстро и без всяких препон.
Над дверью прозвенел колокольчик, когда доктор вошёл внутрь. Перед стеклянным прилавком, источавшим запах камфары, валерьяны и йода, уже стоял один покупатель: облаченный в черную пиджачную пару молодой человек лет двадцати пяти, русоволосый, сухопарый. На звон колокольчика он обернулся, и Парнасов прочёл в его карих глазах нечто, смахивавшее на узнавание. Хотя сам доктор был уверен, что никогда этого господина не встречал. Павел Антонович слегка склонил голову в поклоне, и молодой человек поклонился в ответ.
