Табличку он принял, но уговоров не бросил, однако я не стала его даже слушать. Просто сказала себе, что огонь – там, в другом конце комнаты, а значит, нужно всего лишь чуточку собраться с духом, и я сумею спасти все осколки, пока они не пострадали еще сильнее… вот только это было неправдой. Стоило снова броситься к табличкам, и мне показалось, будто я вот-вот изжарюсь живьем. Пожалуй, еще пару осколков вытащу, но не больше. А может, и вовсе, сверх первой, ничего не спасу.
И тут под ноги мне подвернулся один из экспонатов никейской коллекции Арнольдсона – большое бронзовое блюдо для жертвоприношений, сброшенное на пол взрывом. Сорвав с головы смокинг Морнетта, я обернула им руки и подняла блюдо, хотя в жизни бы с этим не справилась, не придай мне отчаянье сил. Мысль состояла в том, чтобы накрыть блюдом груду осколков и уберечь их от повреждений, однако неодолимый страх перед пламенем накрепко сковал ноги, а значит, блюдо пришлось бы метать наподобие тяжелого диска. Понятное дело: неловкий бросок принесет больше вреда, чем пользы…
Спустя секунду в комнату сквозь окно ударила струя воды: пожарная команда пустила в ход брандспойт и помпы.
Волна раскаленного пара ударила в грудь, точно огромный кулак. Очевидно, на миг я лишилась чувств, так как в себя пришла уже в коридоре, не в силах даже сопротивляться Аарону, волокущему меня к лестнице, вниз и наружу, на воздух, после жуткого жара показавшийся ледяным.
Одна-единственная табличка – вот и все, чем я, после стольких усилий, могу похвастать. Лицо обварено, руки в волдырях… пишу все это и кашляю, поскольку, вдобавок к дыму, надышалась парами кипящего формалина. Брандмейстер пожарной команды добрых десять минут распекал меня за глупость. И все же – пускай табличка спасена лишь одна; пускай теперь, задним числом, мне отчетливо ясно, сколь близка была моя гибель; пускай это самый глупый и безрассудный поступок всей моей жизни – я ни о чем не жалею.
А все потому, гранмамá, что они задумали уничтожить саму историю. И, мало этого, неплохо в том преуспели, отчего у меня просто сердце рвется на части. Не знаю, какую роль сыграл во всем этом Гленли: по-моему, увидев, какому риску подверглась Кора, он ужаснулся вполне искренне, да и Аарон говорил, будто не знал, что затеяла миссис Кеффорд. Возможно, идея эта принадлежит ей одной. Что же до самого Аарона…
