Плюс целая коробка, доверху полная мелких фрагментов: их опознание затянется намного дольше. Мистер Престон сказал, что заново сложить воедино можно все, что угодно, хватило бы только времени и терпения, но этим он просто пытался меня ободрить, и притом ошибся. Есть на свете такое, чего заново воедино не сложишь.
Много я собрала мозаичных картинок-головоломок, но с трехмерными в жизни еще не сталкивалась. Могу лишь предполагать, что собирать все это придется невероятно долго, а что с золотом этим делать, просто ума не приложу.
Снова и снова думаю: не попытайся они замести следы, мы никогда не узнали бы правды!
Смех, да и только… Возможно, когда-нибудь я над этим и посмеюсь, но не сейчас. Эта компания уже натворила немало бед, и если их не удастся остановить, натворит еще больше.
Однако теперь наши шансы им помешать куда лучше.
Все мы сейчас дома, на Клэртон-сквер. Вначале я и не знала, что Кора тоже у нас: после пожара меня привез домой Симеон, а там я, едва успев составить письмо к гранмамá, уснула мертвым сном и проспала почти до полудня (хотя спалось мне, надышавшейся дымом и формалиновыми парами, не очень-то сладко), а когда пробудилась, Кора уже трудилась вовсю. Оказывается, Алан извлек фрагменты табличек из-под обломков и привез к нам, а Кора немедля уселась их разбирать. Ни больше ни меньше, как обеденный стол ими заняла, но, по крайней мере, для начала накрыла его простыней – не в пример папá, как-то раз оставившему на столе огромного кальмара.
Даже смотреть на все это не хочется. Да, я безмерно благодарна Коре, взявшей сей труд на себя – ведь кто-то должен этим заняться, а ей эти таблички знакомы не хуже, чем любому из нас… но знаю: увижу, что натворили эти ублюдки – сердце кровью обольется.
И в то же время я не могу
Когда Кудшайн, явившись ко мне в спальню (какой пассаж! какой скандал! создание мужеска полу в моем будуаре!), рассказал, что случилось, пока я спала, я мрачно, убито ответила:
– Теперь это уже неважно. А может, и с самого начала никакой важности не имело. В таком состоянии Томфри табличек уж точно в экспозицию не возьмет, а значит, Пинфеллу все равно, контрабандные они или нет, а это значит, что…
Закончить фразы я не смогла, однако Кудшайн откликнулся:
– Рано ли, поздно, а взглянуть на них мы должны. И я бы предпочел, чтоб ты была рядом.
Нет, он говорил все это не просто в угоду моим чувствам, как взрослый, притворяющийся, будто боится темноты, и уговаривающий ребенка помочь ему набраться храбрости. Кудшайна случившееся ранило много больнее, чем меня, и отказать ему в утешении я не могла. Поднявшись, я обняла его (оставаясь при том в ночной рубашке – хорошо, что наши слуги к возмутительному поведению давно привычны), надела халат и вместе с ним отправилась вниз, в столовую.
Казалось, мы очутились в морге, перед телами убитых, выложенными в ряд. Кудшайн, склонив над табличками голову, забормотал молитву, отчего они сделались еще больше похожи на мертвых. Кора взирала на него, точно завороженная, но терпеливо дождалась, пока Кудшайн не закончит, и лишь после этого раскрыла рот.
Со временем ее рассказ о распознанных фрагментах станет очень и очень важным, но в эту минуту я, до глубины души потрясенная, почти не слушая, придвинулась ближе к столу и уставилась на таблички, как… ну да, именно как на покойных, вот только я не священник и ни одной молитвы припомнить не смогла, хотя перевела их великое множество.
И тут я заметила кое-что странное.
Стоило мне взять в руки осколок таблички, Кора оборвала рассказ на полуслове.
– Да, – сказала она, – я как раз собиралась к этому перейти. Мистер Престон сказал: что делать с золотом, он не знает, однако собрал все комочки, какие сумел отыскать. Они вон там, в другой коробке.
Следы золота остались и на изломе глины. Блестящие, яркие, точно солнце, они сразу же бросались в глаза на фоне черной гари и копоти.
Кудшайн подошел ко мне, склонился над моим плечом.
– И это было… внутри?
Кончик острого когтя осторожно коснулся узенькой темной пропасти в сердцевине обожженной глины, скользнул вдоль продолговатой щели, куда как раз поместился бы тонкий листик чеканного золота.
– Похоже на то, – ответила Кора. – Но огонь был так жарок, что все расплавилось и растеклось.
Да, я – настоящая Кэмхерст, так как при виде этой странности в сердце моем вновь затеплилась жизнь. О золоте внутри табличек я ни разу не слышала – хотя, разумеется, если б таблички не разбились, мы и сейчас бы его не нашли. Однако множество табличек было найдено давным-давно разбитыми, и ни в одном из известных мне фрагментов не оказалось ни золота, ни внутренних полостей, в которых могло быть спрятано золото либо еще что-нибудь.
– Золотые сердца, – будто глазам не веря, проговорил Кудшайн. – Не так ли было написано на обороте солнечного диска, купленного леди Плиммер? Того самого, касательно коего писал тебе Симеон?
