И тут Кудшайн отчаянно завопил. Да, о его родстве с драконами я порой забываю: пусть у него и крылья, и когти, и чешуя, однако он – доброе, разумное существо, куда лучше многих известных мне людей. Но этот вопль – пронзительный, исполненный невыразимой муки, из тех, какого человеку не издать, как ни старайся… от него волосы на затылке поднялись дыбом. Расправив крылья, Кудшайн рванулся к флигелю, однако от здания явственно веяло жаром, в воздухе пеленой повис едкий дым. Отпрянув назад, Кудшайн закашлялся, покачнулся и, побежденный, пал на колени.
А я…
Да, ход своих мыслей я объяснить могу, только не думаю, что в тот момент именно так на сознательном уровне и рассуждала. Все было, словно… Бывает, работая над переводом, я так углубляюсь в ритм, структуру и логику драконианского языка, что словно бы даже и не перевожу. Просто понимаю текст, как будто вижу его весь целиком. Вот и тогда, вечером я словно окинула мысленным взором все положение разом.
Ночной патрульный на углу улицы что есть сил накручивает ручку телефонного аппарата, вызывая пожарную команду.
Кора кричит на Гленли, наотмашь хлещет дядюшку по протянутым к ней рукам.
Таблички… Огонь обожженной глине не слишком-то страшен.
Боится она другого – сильных ударов. Осколков гранаты, обломков рухнувшего потолка, водяных струй из пожарных брандспойтов…
Весь мир вдруг обрел необычайную четкость, сделался очень близок и в то же время невероятно далек. Подняв взгляд к клубам дыма, валившего из выбитых окон, я поняла: если от табличек хоть что-то осталось, уцелевшее обязательно нужно спасти.
Только один из собравшихся знал меня достаточно хорошо, чтобы прочесть мои мысли, и оказался достаточно близко, чтобы вмешаться. И, разумеется, схватил меня за руку с такой силой, что оставил на коже пять великолепных кровоподтеков.
– Одри, не смей! – заорал Морнетт. – Не смей, там опасно!
Вырвавшись, я для верности взяла его запястье в замок, на излом, и Морнетт, точно подкошенный, рухнул на колено.
– Возможно, вы – обманщик и вор, – удивительно ровно, спокойно сказала я, – но я полагала, вам хватит совести, по крайней мере, не трогать реликвий. И, очевидно, ошиблась.
Собственный голос звучал, точно чужой. Выпустив руку Морнетта, я бросилась к флигелю.
