Обращая сумрак в свет полностью

– Может, и нет, – всем видом изобразив равнодушие, откликнулась я. – Но вы ошибаетесь, полагая, будто интересуете меня в первую очередь. Мне гораздо интереснее, как сложится дальнейшая судьба дракониан, к чему приведет их борьба за политическую независимость.

Отвратительно побагровев, Гленли с неприкрытой ненавистью взглянул на Кудшайна.

– Думаете, этим животным кто-либо посочувствует? – прошипел он. – Неважно, что сделал я. Кроме нескольких чудаков вроде вашей семейки, их не поддержит никто.

Кудшайн склонил голову на сторону. Не сомневаюсь: на движение хищника, приглядывающегося к добыче, это оказалось похоже чисто случайно.

– Если вы так уверены в этом, зачем же столько хлопот ради фальшивки, укрепляющей ваши позиции?

– Да затем, что вы этого заслуживаете! – процедил Гленли. – Легенда была сказкой, выдумкой, ложью, будто ваш вид когда-либо представлял собой что-либо иное, кроме злобных хищников! Как будто вы способны оказаться чем-то иным! Мы никогда не сможем жить с вами в мире, но люди проглотят любую чушь и примут ее за правду только потому, что ей тысячи лет!

В гостиной воцарилось молчание. Ярость Гленли приобрела оттенок триумфа: он явно решил, что при виде такой ненависти и цинизма мы оба утратили дар речи – как будто не слышали подобного злословия уже сотню раз.

Нет, мои мысли – и мысли Кудшайна – были заняты совсем другим.

Кудшайн сделал еще шаг вперед к нам.

– В мире, – проговорил он, слегка приподняв крылья, но еще не расправив их. – Наши народы, живущие в мире. Об этом в прочитанных нами табличках нигде не сказано.

Бледнокожим наподобие Гленли куда труднее скрывать свои чувства. Еще секунду назад раскрасневшиеся, его щеки побледнели, как полотно.

– Выходит, есть продолжение! – выдохнула я.

Выходит, мы прочли вовсе не всё! До этого я полагала, что настоящий текст заканчивается «Сказом о Возвращении»: во-первых, вполне логичное завершение предания – ведь солнце вернулось на небо, а во-вторых, табличка была так повреждена, что последних строк мы разобрать не смогли. Сейчас у меня даже мелькнула мысль, что некая бесчувственная душа вполне могла повредить табличку нарочно, дабы мы не заметили, что ее текст вовсе не ведет к «Сказу о Червях».

Однако подделками легко могли заменить что-то другое!

Гленли скривил губы.

– Больше нет, – дрожащим от ярости голосом прошипел он, скривив лицо в мерзкой злорадной гримасе. – И вам уже никогда не узнать, о чем там говорилось, потому что Аарон Морнетт его уничтожил.

Возможно, в мифе аневраи, гласящем, что человек был сотворен землей, имеется доля правды: я словно бы окаменела с головы до пят. Невесть сколько табличек с иным окончанием древней легенды…

…и он полагал, я поверю, будто Аарон Морнетт разбил их на куски?

Ну нет. Вот этого обвинения я на веру принять не могу. Может, грехов у Морнетта столько, что не сосчитать, но этот человек помчался за мною в горящее здание, чтобы спасти бесценные реликвии древнего прошлого.

Однако солгать, заверив Гленли с миссис Кеффорд, будто все уничтожил, и, может статься, даже предъявив в доказательство обломки чего-либо менее ценного, вроде налоговых записей – ведь им-то разницы не разглядеть ни за что… да, вот в это я вполне готова поверить. Это как раз на него похоже.

Таким образом, настоящая концовка все еще существует. И находится не где-нибудь – в руках Аарона Морнетта.

Размышляя об этом, я даже не изменилась в лице. (По счастью, когда лицо обварено паром, гримасничать вообще чуточку больновато, и сохранение лица неподвижным успело войти в привычку.)

– Вы чудовища, – холодно, ровно сказала я. – И в конце концов проиграете. Табличек на свете – тысячи. Лежат в земле и ждут археологов. Другие копии, другие версии предания отыщутся обязательно. Настанет день, и мы узнаем всю правду.

Усмехнувшись, Гленли с пренебрежением кивнул в сторону Кудшайна.

– Возможно. Но для его племени будет уже поздно.

– Кудшайн, – заговорила я, прежде чем тот успел хоть что-то сказать в ответ, – пожалуй, обращаться к дворецкому с просьбами выносить из дому мусор подобного рода как-то неловко. По-моему, сейчас его лучше отпустить.

Кудшайн понимает меня не хуже родных, даже с обваренным лицом. Догадавшись, что мне пришла в голову некая мысль, он шагнул в сторону и в тот самый миг, как Гленли проходил мимо, наполовину расправил крылья. Эрл вздрогнул, втянул голову в плечи, ускорил шаг, а в прихожей, не дожидаясь дворецкого, сгреб свои вещи в охапку и был таков.

Как только за ним захлопнулась дверь, я бросилась в коридор – там у нас установлен телефонный аппарат.

– «Селрайт-отель», – сказала я телефонистке, и, пока та устанавливала соединение, рассказала Кудшайну, в чем заподозрила Морнетта, а напоследок напомнила, что в отеле мне появляться запрещено.

– Мне, конечно, там появляться не запрещено, – ответил Кудшайн, – но вряд ли из этого выйдет что-то хорошее.