Марк Фицартур, лорд Гленли.
Воздух свободы! Наконец-то воздух свободы! С тех пор как Кора созналась в двурушничестве, Стоксли сделалось невыносимо душным и тесным. Глядя, как особняк исчезает вдали, и зная, что мне не придется туда возвращаться, по крайней мере, несколько дней, я чувствовала неописуемое облегчение. Если бы не ощущение, будто я оставляю Кудшайна в заложниках моего благонравного поведения…
Что ж, там, в Фальчестере, я действительно намереваюсь вести себя паинькой… до определенных пределов. Даже копий наших записей с собой не взяла – хотя, честно признаться, отчасти из-за того, что скопировать всё не успела. Но, кроме того, я всерьез опасалась, как бы кто-либо из слуг лорда Гленли, ожидая от меня нарушения данного слова, не сунулся с обыском в мой багаж, и потому наши бумаги теперь прячет в тайник Кудшайн, гуляя поутру в лесу на задах имения.
Мания преследования? Возможно. Но лучше уж поостеречься и после обнаружить, что в этом не было надобности, чем пренебречь осторожностью и в конце концов о том пожалеть.
Как бы там ни было, обещание, данное Гленли, я сдержу – в том смысле, что никому не скажу ни слова о Самшин, Нахри, Ималькит и Эктабре, либо о том, что в тексте описано происхождение разнообразных обычаев и технологий, свойственных цивилизации. (Кстати, а что такого стряслось бы, если б и рассказала? Да, я знаю немало «чернильных носов», которых все это приведет в восторг, но не секреты же синтеза драконьей кости таким образом выдам.) Однако помалкивать о самом лорде Гленли я вовсе не обещала и вот на его-то счет непременно со всеми близкими посоветуюсь.
Кое-какое начало этому уже положено – ведь здесь, на Клэртон-сквер, всем захотелось услышать о моей работе во всех подробностях еще до того, как за мною захлопнулась дверь. Я им напомнила, что обещала все сохранить в тайне. Папá только плечами пожал, мамá объявила это абсурдом, а Лотта сказала, что обожает таинственность.
– Да, – подтвердила я, – в протезах, анаптиксисах[54] и раннедраконианской гармонии гласных вообще таинственности хоть отбавляй, но не того сорта, что может доставить радость хоть одному здравомыслящему человеку.
В ответ Лотта расхохоталась. Ох и соскучилась же я по ней! Она здесь, как я и думала, цветет вовсю. Полудюжиной кавалеров уже обзавелась, хотя – ставлю любимое перо – я знаю, кого она в итоге выберет.
Однако я терпеливо дождалась ужина, и разговор обо всем, что узнала о Гленли и Коре, завела лишь за столом.
– В последнее время он заезжал с визитами в конторы Кэрригдона и Руджа, – сказал папá. – Полагаю, остановил выбор на них, так как у них же изданы и мемуары матушки. Выходит, насчет намерения опубликовать перевод он не лжет. Успеть с публикацией к началу конгресса, если сумеет – тоже вполне разумно. Вот только наживаться на всеобщем ажиотаже по поводу прибытия в Фальчестер дракониан для закоснелого кальдерита как-то, по-моему, неестественно.
– Может, он таким образом пытается обскакать миссис Кеффорд? – предположила Лотта. – Слышала бы ты, что люди о них рассказывают! Нет, не именно об этих двоих – обо всей их братии. Оказывается, они между собой жутко соперничают, и драконианские древности для них – что-то вроде способа вести счет, а вовсе не предметы огромной научной и исторической ценности.
(Тут мне пришлось сдерживать невольную усмешку. Науками Лотта интересуется меньше любого из нас, однако презрение к людям, ставящим себялюбие выше научного знания, от Кэмхерстов с Трентами унаследовала сполна.)
