Настало время множества перемен. Ималькит создала искусство ковки металла, и благодаря ей есть у людей с тех пор орудия из меди, из бронзы и из железа. Вдобавок, сделала она себе и новые крылья взамен сломанных в преисподней. Нахри создала искусство взращивания злаков и прочих плодов, и благодаря ей есть у людей с тех пор пшеница, ячмень и сладкие финики. Вдобавок, сделала она для себя и для Ималькит целебные снадобья, дабы залечить раны, нанесенные охраняющим бездну феттрой. Самшин создала правосудие, и благодаря ей есть с тех пор у людей законы, и наказания, и справедливость. Вдобавок, сделала она, не для себя, но для всех […]
Все это началось в тот день. И началось […]
[…] дикой природы, под листвою деревьев […]
[…]
[…] в душах людей. Там, в преисподней, шла я через пещеру, где, будто в море […] там, в преисподней, Нахри […] миновала […]
[…] Хасту […]
[…] земли мертвых […]
[…]
[…] мать наша, Пели […]
[…] поражение […] по невежеству […]
[…] больше не те глаза, которые хоть […] тем, кто ты есть таков, шикнас […]
[…]
[…] к Венчающему Бездну вместе с […]
[…] люди ушли […]
Нет, безнадежно: одиннадцатая табличка слишком уж сильно повреждена. Возможно, со временем мы разберем еще знак-другой – по крайней мере, до уровня обоснованных предположений, однако прочесть текст целиком не сможем уже никогда.
(А я то и дело думаю: «Ведь у Коры такой острый глаз – может, она разглядела бы чуточку больше», – и всякий раз спохватываюсь, вспоминаю, что Кора – шпионка, а Гленли замышляет недоброе, и верить здесь можно только Кудшайну. Нет, Кору о помощи я не попрошу ни за что.)
Ясно одно: здесь говорится что-то о Хасту. Нам удалось прочесть его имя, а после – опять то самое слово, «шикнас».
– Возможно, здесь речь о том, как Хасту был удостоен этого эпитета, – ответил Кудшайн, когда я спросила, что он обо всем этом думает.
– Но ведь в тексте эпитет используется повсюду, – возразила я.
– Да, но и что с того? Сестры с братом упоминаются в зачине задолго до их появления на свет. Возможно, и здесь то же самое – тем более, что это позволяет писцу повторить имя Хасту четырежды: вначале само по себе, а после с тремя эпитетами. Пожертвовать точностью ради поэтического приема – дело вполне обычное.
Тут мне захотелось сказать, что, может быть, это и поэтично, но очень сбивает с толку – наверное, общение с Корой даром не прошло. Кудшайну я, впрочем, об этом рассказывать не собиралась: он и так все грустит из-за того, что я с нею больше не разговариваю. (Странно, кстати, видеть такую готовность простить ее в том, кто столь часто сталкивается с человеческим двоедушием. Лично я простить Кору отнюдь не готова.)
– Никак не избавлюсь от ощущения, – сказала я, – что этот фрагмент мог бы объяснить смысл эпитета. «Тем, кто ты есть таков, шикнас»… тебе не кажется, что его здесь словно бы кем-то… нарекают?
Но Кудшайн на это только плечами пожал:
– Посмотрю на следующий фрагмент – может быть, там отыщется нечто полезное.
Не тут-то было. С первого взгляда ясно: далее речь идет о чем-то совершенно другом. Не наткнемся на точное повторение поврежденного где-либо еще, на табличке из еще чьей-то коллекции (что, на мой взгляд, маловероятно) – плохи наши дела.
Хотя… погодите-ка!
«Все это началось в тот день». Письменность, металлургия, земледелие… и правосудие. Ведь я об этом где-то читала – точно помню, читала. Наскальные письмена из Маале Тизафим? Нет, не то: там был свод законов, а вспоминается мне что-то другое. Повествовательный фрагмент… только подробностей вспомнить никак не могу. Ну, почему, почему не могу?! Откуда в памяти столько дыр – не меньше, чем на этой табличке?!
«НАЧАЛО ЗАКОНА».
Вот оно! Фрагмент таблички, повествующей о «первом вынесенном приговоре». А подробностей я вспомнить не могу, потому что их просто
Боже правый, уже три часа утра! Что ж, сию минуту мне остается одно: лечь и попытаться уснуть. Будить из-за всего этого Кудшайна,
