Помнится, когда мы переводили рассказ об испытаниях, ты удивлялся тому, что поэт отступает от собственной схемы: вместо того, чтоб изложить сон Хасту, а потом повторить его в виде пересказа сновидения людям, обходится только последним – пересказом. По-моему, это оттого, что никакого сна Хасту на самом деле не видел: он его нагло выдумал от начала до конца, так как желал сестрам и брату смерти. А прежде пытался обманом склонить Пели разбить яйцо, а саму Пели, по-моему, убил в том фрагменте, которого мы не сумели прочесть. Текст Леппертона прямо об этом не говорит, однако Хасту назван в нем «душегубом», а мать сестер с братом – «преданной», отчего я так и подумала. Держу пари, теперь, руководствуясь всем этим, ту неподатливую строку ты разберешь. Еще мне становится ясно, почему сестры в преисподней терпят поражение от собственного невежества, слепоты и так далее: все это указывает на Хасту.
Ну, не смешно ли: насколько яснее становится ситуация, как только прекратишь вопреки всем доказательствам обратного убеждать самого себя в добросердечии и порядочности некой особы?
Ладно. Как бы там ни было, вскоре я вернусь в Стоксли. Вероятно, Гленли хотелось бы, чтобы я выехала завтра же, но я еще не сказала ему, что с фрагментом Леппертона делу конец, так как хочу остаться в Фальчестере до аукциона – меня Симеон туда пригласил. В каталоге значится ряд драконианских древностей, и, хотя особой ценности для науки они, скорее всего, собою не представляют, мне до отъезда хотелось бы удостовериться в этом самой. Разумеется, если я не нужна тебе как можно скорее – в этом случае прибуду ближайшим же поездом. Признаться, как вспомню, что ты там, в Стоксли, один – неспокойно на сердце становится.
Одри.
Отправитель: Кудшайн
Получатель: Одри Кэмхерст
17 мессиса,
Стоксли, Греффен
Дорогая Одри!
Пишу со всей осторожностью, но не потому, что опасаюсь любопытных глаз: подобно тебе, я дал лорду Гленли слово и должен его держать.
То, что ты пишешь о фрагменте, принадлежащем мистеру Леппертону, действительно, многое объясняет. Правда, даже зная все это, с той строчкой в конце третьей таблички я бьюсь до сих пор, но, полагаю, в понимании ее общего смысла мы с тобою едины, хотя точную формулировку нам еще предстоит обсудить. Определенно, это прекрасно ложится на сюжетные схемы, обнаруженные нами в повествованиях о преисподней – на стойкое ощущение, будто героини повествования чего-то не знают, что и приводит каждую к личному поражению.
