Обращая сумрак в свет полностью

Я здесь, в твое отсутствие, тоже не сижу сложа руки. В следующей части стиль изложения снова меняется – примерно в той же степени, как и прежде, и я рад сообщить, что перевод (воспользуюсь здесь одним из твоих выражений) полным ходом движется к гавани. Учитывая, что ты намерена несколько задержаться в Фальчестере, к твоему возвращению надеюсь покончить с солидной порцией текста, однако ряд его элементов очень хотел бы с тобой обсудить, поскольку сам в верном их понимании не уверен.

(Прости за туманные выражения. Мне тоже довольно тревожно, и со здоровьем не очень, но я, как уже писал выше, чувствую себя обязанным блюсти осторожность.)

Если тебе посчастливится обнаружить на аукционе что-либо немаловажное, надеюсь, ты вспомнишь не только о Музее Томфри, но и об Обители. Да, мы небогаты, однако старейшины полагают необходимым начать по мере возможности утверждаться в своих правах на древнее прошлое.

Да согреет тебя солнце!

Кудшайн.

Уверена, он замышлял все это с самого начала. Не знаю только, как ему это удалось и зачем нужно.

Возможно, выплеснув мысли на бумагу, я сумею понять, чего он добивается. Ну, кроме моих страданий, конечно – они для него наверняка лишь вишенка на торте. Ради одной причины, Аарон Морнетт, и пальцем бы не шевельнул.

Так, Одри. Вдох, выдох и – обо всем по порядку.

Разумеется, подстроить всего от начала до конца он не мог. На аукцион меня пригласил Симеон, а уж он-то мне насчет Морнетта вполне доверяет и действовать заодно с ним не согласится. Однако, если он (то есть, Морнетт) знал, что я в городе, то мое появление на аукционе для него – дело вполне предсказуемое. А если его что-то связывает с Гленли, то о приезде моем он, вероятнее всего, знал.

Примерно за час до начала аукциона я отправилась в Томфри, за Симеоном. Он, как обычно, был у себя в кабинете, погребенный среди груд книг, бумаг и штабелей неразобранных ящиков, будто мышь в норке. Я о приходе его не предупреждала. С радостью бросившись мне навстречу, он чудом не споткнулся об одно из этих препятствий и едва не упал. Пришлось мне поддерживать его под локоть, пока он не нащупает выпущенную из рук трость, воткнувшуюся в солому на дне одного из ящиков – да прямо сквозь рот расписной глиняной маски, покоившейся внутри. Еще одно убедительное доказательство тому, что изменится Симеон только денька через два после Кудшайна, не раньше! Утвердившись на ногах, он огляделся в поисках кресла для меня, но лишних кресел в его кабинете отроду не водилось, и потому мы устроились для разговора в холле, на одной из скамей.

– Сколько уж времени от тебя никаких известий! – заговорил Симеон, едва покончив с приветствиями. – Уехала в Стоксли и носу оттуда не кажешь. Это ведь потому, что от перевода не отрываешься ни на минутку и вот-вот завершишь его, верно?

Энтузиазм Симеона оказался настолько потешным, что я от души рассмеялась – впервые после той жуткой размолвки с Корой. Встреча с родными действительно очень мне помогла. Казалось, я не видела их целую вечность, хотя отсутствовала всего пару месяцев …о, небеса, какая там пара месяцев – я провела в Стоксли почти полгода!

Однако веселье мое продлилось недолго. Оборвав смех, я прислонилась спиной к дракосфинксу, венчавшему край скамьи. (До сих пор удивляюсь всем этим древностям, пусть и не особой ценности, выставленным прямо в холле – садись, кто хочешь.) Прекрасно знавший меня Симеон немедля заметил мою тревогу, принял серьезный вид и спросил, что стряслось.

На этот раз мой рассказ, уже как попало изложенный родным, оказался куда более связным. Впрочем, Симеон, не в пример им, меня не перебивал – лишь морщил лоб да мерно постукивал по полу кончиком трости. Выслушав все до конца, он первым делом бросился проверять полученные от меня письма – а ведь мне, пока он не поднял этой темы, даже в голову не приходило, что некоторые из них Кора могла придержать. Могла или не могла… в любом случае, ничего, способного спровоцировать подобного рода цензуру я Симеону не писала, и все отправленные мною письма он получил.