Я тут же принялась листать каталог, поскольку описание, зачитанное аукционистом, пропустила мимо ушей. Согласно каталогу, печать, значившаяся там под номером 70, являла собой всего-навсего «исключительно тонкой работы изображение четверых дракониан, обращающихся с просьбами к божеству». Четверых?! Разумеется, мне тут же пришли на ум наши сестры с братом – Самшин, Нахри, Ималькит и Эктабр. Пятая же фигура… ну да, всякий раз, как на древней реликвии изображен некто внушительный и неузнаваемый, мы склонны объявить его божеством, а предметы, назначения коих не понимаем, отнести к «ритуальным». Однако описание путешествия в преисподнюю и обратно было настолько свежо в моей памяти, что я невольно задалась вопросом: уж не изображено ли здесь Венчающее Бездну, или, может, Озаряющее Мир? Хотя нет, последнее – вряд ли: его, по-видимому, символизируют те самые крылатые солнечные диски и круги о многих лучах.
Все эти мысли промелькнули в моей голове в один миг, однако за это время кто-то успел вскинуть кверху табличку, перебив предложение Морнетта, а тот вновь поднял свою, повышая цену.
Помедлив еще пару секунд, я набрала в грудь воздуха и тоже подняла табличку.
– Вижу семьсот от леди в задних рядах, а увижу ли семьсот двадцать пять?.. Спасибо, сэр… а как насчет семисот пятидесяти?..
Участвовать в аукционном торге мне доводилось и прежде, но подобного напряжения я в жизни еще не испытывала. Торговались между собой, кажется, человек шесть, но все мое внимание было устремлено только на Морнетта. Цену он повышал уверенно, без видимых колебаний, но и особого рвения не проявлял. Я поднимала табличку, будто хингезская кукла-автоматон, почти не вслушиваясь в объявляемые аукционистом суммы. Живя в Стоксли, тратиться мне было не на что, а платил Гленли, что о нем ни говори, весьма и весьма неплохо.
Вскоре нас осталось лишь трое: я, Морнетт и джентльмен, сидевший справа – его я как следует разглядеть не смогла. Тут я с внутренним содроганием осознала, что цена перевалила за тысячу триста. Не столь уж абсурдные деньги за цилиндрическую печать, особенно – исключительно тонкой работы… но куда больше, чем мне следовало бы тратить.
Вдруг Аарон Морнетт, обернувшись назад, насмешливо отсалютовал мне двумя пальцами, вскинутыми к виску, и прекратил торг.
Однако джентльмен справа не уступал. На миг замешкавшись, я вновь подняла табличку. Что делать? В этот торг я ввязалась лишь потому, что печатью заинтересовался Морнетт: ни к чему другому он до сих пор интереса не проявлял, а сказанное им в холле намекало на некую причину… Вот только откуда он мог узнать хоть что-либо о содержании нашего эпоса? Может быть, Гленли показывал таблички и ему? Не в ту самую, разумеется, ночь, иначе я бы это увидела, но при какой-нибудь другой оказии? Конечно, прочесть их ему оказалось бы ничуть не легче, чем нам с Кудшайном, однако языковед он (чтоб ему провалиться) блестящий, и… А может, он просто таким образом задумал оставить меня без денег, чтобы я не смогла торговаться с ним за его истинную цель, один из оставшихся лотов?
Мысли мчались по кругу так, что меня замутило. Разум утратил ясность. Понятно было одно: торг следовало прекратить.
– Одри, Господа ради, что ты делаешь? – прошипел мне на ухо Симеон.
Тем временем Морнетт с озабоченным видом склонился к уху миссис Кеффорд и что-то зашептал ей.
– Тысячу восемьсот двадцать пять гиней предлагает мне леди в задних рядах. Увижу ли я тысячу восемьсот пятьдесят?
Казалось, по всему телу пробежал электрический ток. Тысяча восемьсот двадцать пять гиней… Самой мне такой суммы ни за что не собрать. Придется просить о помощи папá, а он непременно пожелает узнать, как меня угораздило выложить почти две тысячи гиней за цилиндрическую печать, и ответить мне будет нечего.
– Тысяча восемьсот двадцать пять – раз, – провозгласил аукционист. – Тысяча восемьсот двадцать пять – два…
– Две тысячи, – вскинув табличку, объявил Морнетт.
В зале поднялся ропот. Дурацкое упрямство едва не заставило меня поднять цену, но я, вцепившись в древко таблички обеими руками, с великим трудом удержала ее на коленях.
– Две тысячи гиней дает мне джентльмен у прохода, – заговорил аукционист, переводя взгляд с меня на третьего претендента, но тот, обескураженный названной Морнеттом суммой, таблички в ответ не поднял.
Полминуты спустя печать перешла к Морнетту. Меня продолжало мутить, все тело била неудержимая дрожь. Служащие аукционного дома убрали печать и водрузили на ее место глиняный солнечный диск. Диск живо ушел с молотка за жалкие гроши в размере двух сотен гиней, а после мое терпение подошло к концу. Нимало не заботясь о том, заметит ли мой уход Морнетт, наплевав на перешептывания за спиной, я поднялась и покинула зал.
Признаюсь тебе, дневник: надо было ехать домой. Симеон прекрасно вернулся бы в Томфри на трамвае без меня. Но я задержалась снаружи, подышать свежим воздухом, а когда за спиной отворилась и захлопнулась дверь, даже не глядя поняла: возможность сбежать безвозвратно упущена.
– Да-а, – протянул Морнетт, – торг получился неожиданно захватывающим.
