По крайней мере, на этот раз обошлось без сломанного носа.
Все ограничилось публичным позором, и еще
Но мне бы, клянусь, на все это было плевать – если бы не Лотта. О ней-то папá первым делом, едва затворив за собою двери, и заговорил.
– Что теперь люди, по-твоему, скажут?! – обрушился он на меня. – Да, знаю, ты ради замужества дюймом смоленого троса не поступишься и замуж никогда не стремилась, и вполне тебя в этом поддерживаю. Однако Лотта всерьез собирается создать семью, в чем я ее тоже поддерживаю, а между тем все вокруг уже сегодня начнут судачить о ее сестрице, посреди ночи вломившейся в гостиничный номер к мужчине!
Стерпеть я могу почти все – кроме того, как папá на меня сердится.
– Знаю, знаю. И очень жалею, – сказала я, но что ни говори, словами сделанного не исправишь, и оба мы это вполне понимали.
– Что на тебя нашло? – спросил папá, расхаживая по холлу, словно лев в клетке. – Ради какой-то цилиндрической печати? Одри, я знаю: страстью к работе ты вся в матушку, но
– Тут дело не в самой печати, – ломая руки, заговорила я. – Тут дело в… даже объяснить толком не могу…
– А ты постарайся.
Тон папá не предвещал ничего хорошего, и я постаралась объяснить ему все, как смогла. Рассказала и об аукционе, и о том, как попалась на удочку Морнетта.
– По-моему, – сказал на это папá, – ты позволила неприязни к этому человеку взять верх над здравым смыслом.
Как я могла с этим спорить? Да, это чистая правда… однако и рассказу еще не конец.
– Но все же я кое-что углядела, – продолжила я. – Как раз перед тем, как услышала шаги за дверью и попыталась укрыться. На столе Морнетта лежало письмо. Письмо к нему от Захарии Холлмэна.
Тут папá развернулся ко мне, точно судно на якоре.
– От главаря адамистов? Учинившего те самые беспорядки?
– Они знали друг друга по школе, а еще оба – члены «Лозы». Аарон – то есть, Морнетт – мне не раз говорил, что после школы они с Холлмэном, ополчившимся на дракониан, отношений не поддерживают.
Нет, что о Морнетте ни говори (а уж я весь дневник до конца могла бы этим заполнить, было бы время и желание), но к адамистам он отношения не имеет. Он просто уверен, что драконианам лучше всего оставаться там, в уединенной горной долине за полмира от нас.
– Думаешь, лгал? – спросил папá.
– Не знаю, – созналась я. – Пожалуй… хотя нет, по-моему, в этом он душой не кривил. Да, с тех пор минуло несколько лет, но сейчас…
А сейчас он выложил две тысячи гиней за цилиндрическую печать с резьбой, в которой опытный глаз мигом распознает четыре фигуры дракониан, обращающихся с просьбой вовсе не к божеству, а к самой обычной драконианской царице. И ничего особенного в этой печати нет, кроме того, что у Морнетта – да, теперь припоминаю – к гематиту особая страсть… Нет, если б с тех пор его воззрения на дракониан изменились до единства во взглядах с Холлмэном, по-моему, он такой суммы за реликвию их древнего прошлого нипочем бы не выложил, а уж одалживаться ради этого у миссис Кеффорд не стал бы тем более.
Папá пару раз хлопнул ладонью о стену.
– Думаешь, Морнетт как-то связан с этими беспорядками?
То есть, с теми самыми, у летного поля, стоившими мне сломанного носа…
– Нет, я так
Но с уверенностью этого утверждать не могу.
В тот же день, среди ночи, Морнетт объявился в Стоксли. Я полагала, ради наших табличек, но лишь потому, что даже не подозревала о его связи с Холлмэном. Что, если именно это, а вовсе не эпос, и привело его к Гленли в столь поздний час?
Или и то и другое, так как все это связано между собой?
Папá, покачав головой, шагнул вперед, крепко сжал в ладонях мои щеки (от этого всегда кажется, будто мне снова шесть – и в хорошем смысле, и в плохом) и негромко, однако проникновенно сказал:
– Вламываясь в гостиницу, ты о письме не знала. И увидела его чисто случайно. Одри, ты
Отчего я не осознаю самого важного вовремя? В очень похожих обстоятельствах погиб отец папá, мой родной гранпапá, которого я никогда в жизни не видела! Хотелось бы мне сказать, что уж здесь-то такого случиться не может, но полицейские сводки полны происшествий, наглядно доказывающих обратное. А Морнетт…
Может ли он причинить мне зло?
