Конечно, может – ведь уже причинил. Но здесь я имею в виду: может ли он поднять на меня руку? Даже во время последнего спора, когда я обругала его самым мерзким образом на всех известных мне языках и поклялась, что в жизни с ним больше не заговорю, он меня пальцем не тронул. Нет, пожалуй, злобы он на меня не держит: в самом худшем случае я для него – жалкий мышонок, снующий туда-сюда под самым носом от души забавляющегося кота. И даже этот образ, наверное, слишком уж хищен. Скорее, я для него ребенок, а он – взрослый, потому и не постеснялся украсть у меня идею, потому и не счел нужным настаивать на обвинениях минувшей ночью.
Однако папá я всего этого не сказала. Попросту обняла его, попросила прощения и обещала непременно извиниться перед Лоттой. А еще мне наверняка придется извиняться и перед Гленли, когда он узнает, что я еще не могу возвратиться в Стоксли, так как должна задержаться и разобраться с обвинениями в незаконном вторжении. Уверена, Морнетт уже обо всем ему рассказал.
Теперь все это не дает мне покоя. Пыталась я отправиться спать, не садясь за дневник, потому что на самом деле не хочу ни о чем вспоминать, но, стоит только закрыть глаза – всякий раз в голове разворачивается кошмарный сценарий, нарисованный папá. Пусть даже по поводу Морнетта я права… что если бы там, когда меня поймали с поличным, оказался Холлмэн? Уж на
Может ли эта парочка на самом деле действовать заодно? Эх, если бы у меня оказалась еще минутка-другая! Если б я только успела прочесть это письмо…
