Наконец распутав брелок с ключами от автомобиля, я попала внутрь своей развалюхи, вставила ключ в зажигание и неосознанно замерла, ощутив затылком твёрдый подголовник сиденья и не снимая рук с руля.
И что со мной не так?.. Всё ведь может быть так идеально. Серьёзные отношения с серьёзным мужчиной, что означает совместные завтраки и ужины, через год-два Испания, просторная квартира где-нибудь недалеко от центра Мадрида, совместные походы на матчи Реала, поездки на Балеарское море и много, очень много солнца, от которого режет глаза и обожжённая кожа слезает с плеч… Не люблю переизбыток солнца. Предпочитаю кутаться в туманы Альбиона. Нет, это всё не моё. Я не могу просто взять и попытаться стать частью того, что всегда будет для меня чужим. Даже если Дункан в итоге передумает и решит остаться в Британии, я всё равно не смогу построить серьёзные, “здоровые” отношения с тем, кто уверен в своих грандиозных планах на жизнь, расписанную на несколько лет вперед. Мне бы хотя бы ещё один день прожить и не сломаться. Мне бы хотя бы пережить сумерки и встретить ещё один рассвет. Один вдох, один выдох и один удар сердца – это всё, на что я могу рассчитывать. О каких планах на ближайшие годы своей жизни я могу говорить, когда я не уверена в том, что у меня будет хотя бы завтра?.. У меня есть только один день, через края которого переливается моя борьба с ним. Дайте мне только один день – не вздумайте давать мне больше… Я не выдержу…
Весь оставшийся день, до семи часов вечера, я просидела напротив койки Хьюи. Придвинув к ней зелёное “вольтеровское” кресло с вмятой от старости сидушкой, которое отец почти десять лет назад принёс сюда из дома, я прислушивалась к больничной тишине. Кресло отец принёс для того, чтобы любимый предмет меблировки Хьюи давал ему ощущение присутствия тепла родного дома… Которого, по сути, больше нет… Так, крыша да стены и бесконечно глухая пустота, заполненная чужими людьми и разъеденёнными родными душами. Хьюи был бы в шоке от того, что произошло с нашей семьёй… Он сказал бы, что это невозможно, что это чудовищная ошибка и что у нас ещё есть шанс всё исправить. Вот только шанса нет, и Хьюи ещё ничего не знает, и ничего не может сказать… Как же сильно я скучаю по его голосу! До боли в сердце… Его голос словно отражение моего, я это точно помню. Если бы я родилась мальчиком, мой голос звучал бы точь-в-точь как голос Хьюи. Но вместо этого я делила один голос на двоих с Мишей, пока она, затравив свои голосовые связки дымом и горечью, не превратила его в скрипучий и шаркающий скрежет.
Хьюи был абсолютно неподвижен. Каждый раз, когда я приходила к нему, я уделяла по часу непрерывного наблюдения за его руками и ногами, но ни единый кончик его пальцев уже почти десять лет как не шевелился, и тем не менее я продолжала врезаться взглядом в его неподвижное тело. Тело не тринадцатилетнего мальчика, а уже двадцатитрехлетнего парня, который похож на меня не меньше, чем Миша или моё отражение.
Смотря на родное мне тело, я ощущала, что там, в его глубине заточён вовсе не Хьюи – заточена я сама. И я никак не могу вырваться, никак не могу найти спасительного выхода, и мне остаётся лишь надеяться на то, что меня не бросят в этой темнице навсегда, что у меня есть ещё время бороться за своё освобождение… Мы решили, что дадим Хьюи столько времени, сколько ему понадобится, пока последний из нас – я, отец или Пени – не умрёт. Мы не произносили этого вслух, но мы посвятили свои жизни Хьюи. Каждый день, ещё один и ещё один, мы будем жить для того, чтобы давать Хьюи возможность бороться. Когда нас не станет, не станет и его, а значит нам троим придётся жить долго, возможно даже больше ста лет. И никто из нас не отойдёт от его койки, никто из нас не уедет настолько далеко, чтобы невозможно было добраться до него за считанные часы, никто из нас
