После похода с Риорданами на футбольный матч, мы с Нат по чуть-чуть начали подсаживаться на эту игру, хотя Нат, в отличие от меня, и прежде знала основные азы футбола. Сейчас же, пока огневолосая пропадала где-то в отношениях с Байроном, футбол я смотрела в компании Коко. Я всё еще не привыкла к тому, что вынуждена соседствовать с этой женщиной, но сейчас, распивая в её компании светлое нефильтрованное, я начинала понимать, что проблем с новым соседством возникнуть не должно – подозреваю, что внутренне Коко была моей ровесницей, хотя, возможно даже на пару-тройку лет младше меня.
Нат вернулась в начале девятого. Уставшая, растрёпанная, сонная, но внутренне настолько удовлетворённая, что мне даже хотелось до неё дотронуться, чтобы ощутить себя хотя бы на один процент такой же довольно-уставшей, какой была она. Огневолосая, не сказав ничего кроме скупого “привет”, прошагала в свою спальню, оставив за собой ядрёный шлейф из аромата шампанского, духов и мужчины. Мы с Коко, не выдавая своих эмоций и мыслей, переглянулись, после чего молча вернулись к своему пиву и футболу. Никто из нас не ожидал увидеть Нат вплоть до завтрашнего утра, но уже спустя пять минут она обессиленно грохнулась на свободный диван. Посмотрев сначала на кресло, в котором сидела Коко, затем на моё, и поняв, что мы распиваем пиво, Нат запрокинула голову на спинку дивана и обездоленно простонала:
– Я не взяла себе выпить… S'il vous plaît, si ce n'est pas difficile pour vous, apportez-moi une bière* (*Пожалуйста, если вам это не сложно, принесите мне пиво).
Не то чтобы я владела французским как родным языком, но когда Нат заговаривала на родном языке Жанны д’Арк о пиве, вине, бурбоне или любом другом алкогольном напитке, я понимала её с полуслова. Особенно когда о бурбоне…
Поднявшись с кресла, я сходила за пивом, а когда вернулась, ноги Нат уже покоились на журнальном столике. По-видимому, огневолосая, как и я, не смотря на появление хозяйки дома под этой крышей, не собиралась изменять своим привычкам. Да и Коко, как оказалось, было откровенно плевать на то, где чьи ноги лежат, кто сколько выпивает и выкуривает, и почему в гостиной столько пыли. Ей ничто из того, что было присуще нам, не было чуждо. Да и курила она больше нашего.
– Вы, должно быть, хотите знать, как всё прошло, – тяжело выдохнула Натаниэль, приняв бутылку из моих рук и сразу же начав её откупоривать.
Я никогда не приставала к Нат с расспросами, с которыми она бесцеремонно могла подкатить ко мне, и, что-то мне подсказывает, Коко, как и огневолосая, тоже была не из бесстрастных, так что Нат, по-видимому, решила не дожидаться вопроса именно от Коко, так как знала, что от меня нечего ждать.
– Мы сходили в ресторан Алена Дюкасса, после чего двадцать часов провели в отеле Кенсингтон. Даже не спрашивайте откуда у Байрона столько денег – я не знаю и мне плевать. Главное, что он готов их тратить на меня.
– И тебя даже не смущает, что он выбрасывает на тебя целые состояния? – повела бровями я, но не удивилась.
– Он сам этого хочет. Ни одна настоящая женщина не должна мешать делать настоящему мужчине то, чего он на самом деле хочет.
– А если он захочет на тебе жениться? – вкрадчиво спросила я, хотя уже предполагала, какой именно ответ выдаст рыжеволосая.
– Пусть женится, – совершенно неожиданно выдала Нат, спокойно пожав плечами, отчего я вдруг замерла с широко распахнутыми глазами. – Если он настоящий мужчина и он действительно этого хочет, значит он это получит. Женщина не должна мешать мужчине в достижении его цели, но и упрощать ему задачу тоже не обязана. Он – мужчина. Захочет – сделает, а если не сделает, значит не достаточно хотел.
Мне было пять, когда моя мать умерла от воспаления лёгких. Она была учительницей французского, очень красивой женщиной и самой доброй из всех, кого я когда-либо знала. Мы жили в небольшой деревне, насчитывающей всего тысячу дворов. В этой милой сельской глуши все считали моего отца немного чокнутым. Едва ли деревенским жителям, привыкшим к тяжёлому физическому труду, возможно было понять астронома. Им проще было окрестить его чокнутым, чем признать свою глупость на его фоне. Но отец не держал на них обиды- как можно обижаться на тех, кто считает тебя чокнутым не со зла, а из банального простодушия? Не обижалась и я, гордо нося в школе звание “чокнутой дочки”. Так ещё в детстве я твёрдо решила, что лучше уж быть чокнутой, нежели похожей на остальных. Чокнутой до сих пор и остаюсь…
Детство, проведённое в деревне – едва ли не лучшее, что может случится с ребёнком. Тем более с такими родителями, какие были у меня. К своим пяти годам, благодаря заботам матери, я спокойно разговаривала на французском языке, привнося в него чеканный отцовский акцент, который так навсегда со мной и остался. Однажды Таша сказала мне, что я разговариваю на французском словно чётко танцующий матадор на корриде. Что ж, в этом была своя правда.
