– Ищем деньги, так? – задрав подбородок вверх, с мимолётным вызовом произнесла Миша, и улыбка с её лица вдруг резко соскользнула. Она стояла передо мной бледная, словно простыня, в тонко вязанной длинной шапке и лёгкой кофте, и её костлявую шею скрывал полупрозрачный шарф коричневого цвета. За эти долгие годы я уже привыкла видеть своё отражение таким, и всё равно мне иногда казалось, будто передо мной стоит вовсе никакое не отражение, а мой собственный призрак. В самые ужасные моменты своей жизни, которые неотъемлемо связаны с Мишей, я даже начинала сомневаться в существовании своей сестры-близнеца, принимая её за больную фантазию моего воспалившегося от боли подсознания. Бывало, что на долю секунды я начинала принимать её за своего “невидимого” друга, которого никто кроме меня не видит, но это было лишь самообманом и от этого было вдвойне больно: во-первых, я путала грань реальности и выдумки, а во-вторых, Мишу видела не только я – её видели ВСЕ. ВСЕ видели как ОНА добровольно медленно убивает себя, ВСЕ наблюдали, какой ОНА образ жизни ведёт, ВСЕ знали о ЕЁ доступности и ВСЕ словно под копирку переносили ЕЁ образ на МЕНЯ.
Иногда я задумываюсь над тем, что было бы лучше, если бы Миша и вправду оказалась просто плодом моего богатого воображения. Но это было бы слишком хорошей ложью… Она стояла передо мной немощная, избитая фатальными ошибками, с искорёженной душой вывернутой наизнанку, и не хотела для себя ничего, кроме очередного косяка с травкой, который она непременно где-нибудь достанет и который снова и снова будет уносить её в пелену беспощадного дурмана, всё дальше от меня, пока вовсе не заберёт её навсегда.
– Всех уже попросили сброситься на операцию? – прикусив нижнюю губу, продолжала испытывающе смотреть на меня сестра.
– Почти, – прищурившись, не отводила взгляда от собеседницы я.
– Можете не переживать по поводу Энтони – я сама поговорила с ним.
– Вот как? – едва уловимо вздёрнула брови я. – И когда же ты успела?
– Вчера, – коротко ответила Миша, продолжая сверлить меня испытывающим взглядом. – Вижу немой вопрос в твоих глазах, – спустя несколько секунд плотного молчания, ухмыльнулась она. – Да, я напилась из-за Энтони, но не пила с ним, – с плохо прикрытой гордостью добавила она, переминаясь с одной ноги на другую. Миша слишком сильно привыкла к состоянию алкогольного или наркотического опьянения, отчего в редком для себя трезвом состоянии не могла теперь спокойно удерживать своё тело на исхудавших ногах. – Брось, все мы знали, что с ним стоило поговорить. Плевать на гордость, когда речь идёт о детской жизни. Но так как у каждого из вас гордости побольше, чем у меня, я решила взять этот вопрос на себя. Вам ведь не хочется мараться, верно? Поэтому вы до сих пор и не поговорили с этим ублюдком… А мне-то что – грязнее уже не стану, да и помочь вам больше ничем не смогу… – Миша замолчала, встретившись со мной взглядом. В нём была боль. Очень много боли. Очень хорошо скрытой, рваной, душащей боли. – Он отказал в помощи. Денег на операцию он не даст. При этом не скрывает, что деньги у него есть, – Миша неожиданно улыбнулась ни к месту. Я не знала о чём она думает, поэтому приняла её улыбку за очередной признак того, что моя сестра не в себе. Я не знала, что она прокручивает в голове события прошлого вечера. – В конце концов, мы обе знали, что так будет, верно? – спустя мгновение рот Миши вновь исказился в кривой ухмылке, после чего она ещё несколько секунд сверлила меня взглядом. Ей было больно смотреть на меня. Возможно даже больнее, чем мне на неё. Она видела во мне то, что навсегда потеряла в себе. От этого мне ещё тяжелее было терпеть её общество. Быть без вины виноватой и ежедневно стенать от тяжести вины человека, который никогда её не искупит перед тобой – ужасно. Но сложно не значит невозможно. Я могла это вынести. После той аварии я могла вынести всё. По крайней мере, мне так казалось последние десять лет, и продолжает казаться теперь, когда я смотрю на Мишу – ту, кто непременно убъёт меня медленно, беспощадно, словно отравляющий её организм никотин.
Миша резко развернулась, отчего её даже слегка зашатало, и направилась прочь к своему гаражу. Она сделала и сказала всё, что могла или хотела. И этого для меня было более чем достаточно.
В последний раз посмотрев в отражение той, кем я могла быть, я развернулась и, засунув руки в растянутые карманы старой кофты, зашагала прочь к своему гаражу. Мы обе знали, что я не буду приглашена внутрь дома, который Таша снимает напополам с этой ненормальной рыжеволосой, живущей так, словно она огонь, а не человек. Эта девушка, Нат, пульсирует, горит и выжигает своим светом окружающих, вместо того чтобы тихо плыть по течению. Меня это раздражало. Честно говоря, меня в принципе раздражали “целые” люди. “Потрескавшиеся”, но “целые”, в отличие от меня, “разбитой” и “развеянной по ветру”.
