— Принеси и мне, — пробормотал Сухоруков и растер ладонью лицо.
Напившись, они проехали еще метров пятьдесят, и Андрей прижался к обочине. Небольшой деревянный дом, по-хозяйски ошалеванный и покрашенный буроватой краской, смотрел на улицу сквозь палисадник тремя окнами, задернутыми гардинами. Широкие подоконники были заставлены цветами в глиняных горшках.
За забором виднелся сад, кое-где на деревьях еще висели яблоки.
— Значит, так, — сказал Сухоруков, — едем на Нарочь, вспомнили адрес, решили проведать.
Во дворе уже заливалась, почуяв чужих, собака. Худощавый мужчина в нижней рубашке вышел из калитки и уставился на приезжих: рыжие брови пучками, как сухая трава.
— Андрей Андреевич! — тоненьким голосом крикнул он. — Георгий Захарович! Ниночка… Гостейки мои дороженькие! — Иван Степанович конфузливо запахнул на груди рубашку. — Ганна! Ганна, примай гостей!
— Да мы на минутку, — сказал Сухоруков. — Так, знаете, по пути.
— И знать ничего не хочу! — Старцев распахнул калитку. — Заходьте, заходьте, у нас кобель только брехать мастак, не тронет. А ну, марш в будку!
На крыльцо вышла, привлеченная его криком, Ганна, еще не старая, простоволосая, стрельнула по приезжим веселыми глазами, с достоинством поклонилась:
— Просим в хату. Душевно вам рады.
Неловко переминаясь, Нина, Сухоруков и Заикин зашли через просторные сени в хату. В хате пахло антоновкой, груда яблок янтарно светилась в плетеном лукошке на столе.
Хозяйка сняла его, поставила на табурет.
— Садитесь, гостейки, видать, сдорожились. Отдыхайте, яблочек отведайте. Мы зараз…
Она была похожа на свою хату — такая же ладная, чистая и уютная. Доктора и оглянуться не успели, как на столе уже появилась свежая скатерть. Напрасно они отговаривались, что заехали на минутку, Иван Степанович и слышать не хотел.
— Чтоб я вас без чарки из хаты выпустил?! Да за кого вы меня принимаете?! — Он торжественно водрузил на стол бутылку «Столичной». — Оно-то я, по моему теперешнему положению, не употребляю, ну да вам Ганна компанию поддержит.
— Иван Степанович, вы когда последний раз на медосмотре были? — спросил Заикин.
— Да завчера и был, — усмехнулся Старцев, показывая редкие черные зубы. — Полную инвентаризацию закатили. Через месяц на работу отпустить обещались. На три кило восемьсот грамм поправился. Может, помыться с дороги желаете, так я солью.
К явному разочарованию Старцева от водки и ночлега отказались наотрез: дорога. Поужинали. На столе появился самовар, вазочки с малиновым, клубничным, вишневым, крыжовниковым вареньем, коржики и ватрушки.
— Шоферская доля — сухой закон, — философски бормотал Иван Степанович. — Ну лады, налегайте на чаек, чаек — он и шоферам дозволяется. Варенье свое, не покупное, смелей кладите. — Он потарахтел ложечкой в стакане, собрал на лбу морщины. — Комедь… Рассказать вам, как я под старость лет в брехуны попал?
— Иван, — жалобно сказала жена: история о том, как муж попал в брехуны, видимо, уже сидела у нее в печенках. — Имей совесть, дай людям повечерять.
— И нехай себе на здоровье вечеряют, — хмыкнул Иван Степанович. — Ты небось тоже меня в брехуны записала, а зараз увидишь… — Отхлебнув чая, он довольно прижмурился. — Вот, значит, какая получилась закавыка. Вскорости как я от вас вернулся, пошел это я в депо. Потихоньку-помаленьку, тут недалёко, через путя и там. Ну, хлопцы меня, ясно-понятно, обступили, — что да как, да когда, дядя Ваня, возвернешься. Как раз обед был, ну стал я им рассказывать. Про институт, само собой, про всякую вашу машинерию. Вот, говорю, меня перед операцией на такой хреновине облучали — бетатрон по-научному называется, к примеру, как паровоз с трубой, только догоры ногами перевернутый. Здоровая дурища, глянешь — душа в пятки. Там, в ейной утробе, вроде как атомная бомба вырабатывается, мне Валик-лаборант, копопатенький такой, может, знаете, все про этот бетатрон разъяснил. Обрисовал я им натурально, и про электроны выдал, и про лучи рентгеновские… Тормозное излучение, правильно? Этот Валик грамотный малец, из него бо-ольшой человек получится, ежели, конечно, космы свои подрежет. Потом про операцию конечно, но тут я особо не распространялся, поскольку отключенный был начисто, вроде из меня рубильник выдернули. — Иван Степанович подлил себе чайку. — Одно помню: как меня на качалку водрузили. Все, думаю, кранты! Сейчас накинутся с ножиками и почнут резать… Привезли в операционную, а там никого с ножиками нету, один Григорий Захарович в каком-то ящике отверткой колупается. Ну, чисто я в своем депо. Очень это дело мне понравилось. — Он снова побарабанил ложечкой, размешивая варенье. — Одним словом, говорю, братцы, самое интересное началось после операции. Пришел доктор Сухоруков с докторшей Ниночкой — ей-богу, доктор, вся больница вас Ниночкой называет, ровно дочку, вы уж не обижайтесь! — и влупили в меня, может, касторку, думаете? Золото, ей-богу, золото, фунта два…
— Ну, Иван Степанович, это вы загнули, — засмеялся Сухоруков.
