— Если тебя уберут, я тут же уйду, — глухо ответила Нина. — Я уже давно отсюда ушла бы, если б не ты, давно.
— Глупости. Никуда ты не уйдешь. Жора, в понедельник, на всякий случай, запроси в поликлинике все анализы Старцева. Пусть пришлют копии. Что ж, в сущности, к Цыбулько можно бы и не ездить. Картина примерно та же, думаю, и результат будет тот же. Но раз уж вы такие хорошие… Я подремлю, а? Устанешь, разбуди.
Он прилег на сиденье, положив голову Нине на колени, и она осторожно погрузила пальцы в его волосы. Волосы были мягкие, как чесаный лен. Встречные машины хлестали по стеклам широкими световыми полосами. Андрей взял Нинины руки и прижал к губам.
— Все будет хорошо, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Все будет хорошо, вот увидишь.
…На рассвете они добрались до деревни Приречье, километрах в пятнадцати за Рогачевом, ближе к Довску. Сторож в ватнике и рыжем малахае дремал на ступеньках сельпо, охватив обеими руками связанную проволокой берданку.
Сухоруков приоткрыл стекло.
— Дедусь, где тут Цыбулько живет?
— Какая Цыбулько? — встрепенулся старик. — У нас тут, почитай, полдеревни Цыбулек.
— Анастасия Иосифовна.
— Наста? — старик встал, дернул за ухо малахая. — За околицей в леску погост видели? Там она, Наста, царство ей небесное. Неделя, как схоронили. — Он вздохнул и деликатно кашлянул в кулак: — Чи не найдется у вас, люди добрые, бумажки, вашего табачку закурить, бо я запалок не маю.
Заикин сунул ему сигареты и спички, старик задымил.
— Она в Минску лечилась, в самой главной больнице. Ну, вроде, ничего, еще деток в школу выправила, картоплю почала копать. Потом в Гомлю мужик отвез, там богу душу и отдала. А вы ей кто, может, сродственники?
— Сродственники, дед, сродственники, — пробормотал Заикин, включая зажигание. — Одну землю топтали.
Повязав волосы цветастой косынкой, Светлана мыла окно.
Летняя пыль и осенние дожди испятнали стекло; когда выглянуло солнце, Светлана увидела, что оно рябое и тусклое. Развела в тазу стиральный порошок, вооружилась тряпкой, распахнула створки и принялась за работу.
Вода текла по стеклу, мыльная пена вздувалась радужными пузырями, ветер сдувал их и уносил вниз, к земле. С высоты пятого этажа Светлана видела овальную колоннаду Академии наук и просторный двор первой клинической больницы; где-то там, за рыжими тополями, за длинным белым корпусом была поликлиника, в которую пошел Дмитрий, и, щурясь на солнце, она выглядывала на противоположном тротуаре его долговязую сутулую фигуру. Дмитрия не было, и ею все больше и больше овладевала тревога.
Проще всего было сбегать в поликлинику, но она знала, что Дмитрию это не понравится; он не любил, когда его опекали; и заставляла себя протирать и протирать стекло, — руки заняты, а мыслям просторно…
Люблю — не люблю, она не думала об этом; знала, видела, чувствовала, что необходима ему каждый час, каждую минуту, что он пропадет без нее, сопьется и пропадет, как однажды чуть-чуть не пропала она сама. Она ощутила эту свою необходимость, нужность в то самое мгновение, когда, пересилив какой-то непонятный страх, вошла в его комнату с огромным шоколадным тортом, — коробка раскисла под дождем и грозила вот-вот развалиться, — и увидела его на смятой, несвежей постели, — осунувшегося, слабого, безвольного, и запустение этой прокуренной комнаты, в которой даже не пахло жильем, и батарею пустых бутылок в углу, и грязные носки под столом, и гору немытой посуды. Андрею она была не нужна, вернее, не то чтобы не нужна, — но у него была работа и была она, сначала работа, а потом она. Он жил своими больными, экспериментами, операциями, а когда уставал, приходил к ней, как ходят в кино, — отдохнуть, развлечься, погладить в темноте руку… У Дмитрия не было ничего: свою работу он не любил, книга, о которой мечтал, не писалась. Если б он хоть на машину собирал, как некоторые, или на полированную мебель, все какая-то цель, пусть плевая, но цель, а у него и такой не было, жил, как трава, до первых утренних заморозков, и эта бесцельность, бессмысленность засасывала его, как трясина, порождала ощущение разлада и душевной неустроенности.
Ей было хорошо знакомо чувство душевной неустроенности, когда чего-то постоянно хочется, и сам не знаешь, чего, — не ласки, тепла, внимания; живя с мужем, Светлана не ощущала себя обделенной вниманием и теплом, — чего-то большего, неосознанного, смутного. Она мучительно завидовала ясности и целеустремленности Андрея; он точно знал, что ему надо: защитить кандидатскую, докторскую, стать профессором, академиком, избавить человечество от рака или, по крайней мере, честно отдать этому делу всю свою жизнь. Она понимала, что ни смерть сына, ни даже ее смерть — ничто не могло бы свернуть его с раз и навсегда определенного пути. Эта мысль вызывала в Светлане уважение, смешанное со страхом: иногда Андрей казался ей не человеком, а отлаженной и запрограммированной машиной.
