— Не буду! — Дмитрий торжественно поднял правую руку. — Клянусь!
Ты молодец, старик, думал он, глядя в ее веселые черные глаза. Ты хорошо провел этот спектакль, хотя у тебя дрожали от страха поджилки, — она ни о чем не догадалась. «Ну, полежишь…» — господи, каким спокойным тоном это было сказано. Тебе даже не пришлось ничего придумывать, просто повезло.
Он закрыл за Светланой дверь, лег на тахту и зарылся лицом в подушку. А она спустилась на два пролета, прислонилась к стене и беззвучно заплакала, кусая накрашенные губы. Дмитрий был прав: она не изучала латыни. Но он упустил из виду, совсем упустил из виду, что Светлана восемь лет была женой Андрея Сухорукова и слишком хорошо знала, что обозначают две проклятые буквы: «Cr.»
Утром Светлана сказала, что ни о какой поездке за город не может быть и речи: земля сырая, лес сырой, побудем дома. Спорить не хотелось, и Дмитрий валялся на тахте, смежив глаза, и в узкие щелочки наблюдал, как она ходит по комнате, вытирая пыль. Старенькое домашнее платье, короткое, как у школьницы, длинные стройные ноги с узкими щиколотками, густые черные волосы, небрежно скрученные в узел, розовая, насквозь просвеченная солнцем, мочка уха с темным пятнышком (я даже не знал, что она носила сережки, ни разу не видел ее в сережках, а что, наверно, красиво, вот и подарок ко дню рождения, не нужно ломать голову), плавный изгиб шеи, мягкие округлые движения. Словно на старинной гравюре: одна линия незаметно переходит в другую, и кажется, что вся гравюра исполнена одним взмахом резца.
Глядя на жену, Дмитрий всякий раз вспоминал волшебную игрушку-калейдоскоп, который был у него когда-то в детстве, тысячу лет назад. Прижмешь трубочку к глазу, а там — разноцветная фигурка, то ли снежинка, то ли звездочка. Чуть повернул — другая, еще чуть — третья. Можешь хоть день крутить, хоть год — ни одна не повторится, все разные. Светлана тоже была разной. На солнце и в тени, в квартире и на улице, за столом над корректурой и словарями и на тахте со свежим журналом или книжкой, когда молчала, говорила, смеялась, задумывалась… Разной: известной до последней морщинки в уголках губ и неизвестной, как лесная тропинка, которой тебе еще только предстоит пройти.
Тихо и солнечно было в квартире, из приемника, поблескивавшего зеленым кошачьим глазом, чуть слышный, сочился вальс Хачатуряна к «Маскараду»: тра-та-та-та-та, тра-та-та-та-та — и в такт музыке Светлана проводила тряпкой по корешкам книг. Когда она приподнималась на носки, чтобы дотянуться до верхнего ряда, загорелые лодыжки напрягались, как у гимнастки, выполняющей трудное упражнение, платье туго натягивалось на груди, скользило по бедрам, и Дмитрию стало неловко, словно он уже не глядел, а подглядывал, и его неудержимо потянуло к ней. Светлана обернулась на пристальный зовущий взгляд и негромко засмеялась: ах ты, сукин сын, комаринский мужик… Не сводя с нее глаз, он протянул руки: ну, иди же быстрее, чего ты там топчешься, у этих полок, черт с ними, с книгами, неужели ты не видишь, что я не могу без тебя! В понедельник я уеду в Сосновку и, может быть, больше уже никогда не смогу обнять тебя и услышать, как синичкой в клетке бьется твое сердце. Может быть, это окажется единственным, что я буду вспоминать, задыхаясь от одиночества в радиологии или еще где-нибудь: твои глаза, твои руки, твои приоткрытые губы с влажной полоской зубов…
Солнце осторожно потрогало вещи, рыжим клубком шерсти повалялось на вымытом полу, расплылось по окну желтым масляным пятном и уползло за стену. Светлана гремела на кухне кастрюльками, пахло жареным салом и луком, но Дмитрий ничего этого не видел и не слышал, хотя по-прежнему лежал на тахте, смежив глаза: его уже не было здесь. Он брел в свое прошлое по минному полю воспоминаний, нелепо размахивая длинными руками и спотыкаясь на каждом шагу, и мины взрывались, раздирая в клочья его тело, но, израненный, окровавленный, он поднимался и делал следующий шаг, совершенно не представляя, откуда берутся силы.
Шаг…
В клубах дыма колышутся багровые цветы в районе аэропорта, возле товарной станции, у Западного моста. Густая толпа у военкомата на площади Свободы, не пролезть, не пробиться. Вон отсюда, сопляки, только вас тут не хватало, вот накостыляем по шеям… «Если завтра война, если завтра в поход, если черная сила нагрянет, как один человек, весь советский народ за великую Родину встанет». Где ты бегаешь, паразит, отец с ног сбился, надо уходить, говорят, они уже под Барановичами. Господи, нашли на них чуму, чтоб они все вымерли, проклятые, и матери их, и чтоб их дети задушились в своих колясках!
Шаг…
