Известие о смерти Цыбулько оглушило его. Теперь он хорошо помнил эту женщину. У нее операция была посложней, а опухоль — подзапущенней, чем у Старцева, и еще больше надежд возлагалось на золото. Перед выпиской сделали тщательные анализы: никаких изменений в крови не было. А ведь она пролежала с препаратом двадцать семь дней, повлияй он на кроветворную систему, это обязательно вылезло бы наружу. Нет, ее смерть не связана с препаратом, как и смерть Зайца. Что-то иное. Рецидив? Рановато. Что-то другое, к ночи я буду знать что, но такое сцепление обстоятельств… Как обухом по голове.
Он больше уже не мог думать. Мысли вертелись вокруг одной и той же точки, не обрастая дополнительными деталями, не развиваясь, не изменяясь; это было похоже на станок для зимней тренировки велосипедистов: вроде и педали изо всех сил крутишь, и колеса вращаются, и взаправдашний пот заливает глаза, а — ни с места. Оставалось лишь возвращаться к исходному: имел я право на риск, зная, что практически ничем не рискую, или нет? — но исходное было темно, как болотное окно, и сколько Андрей Андреевич в него не нырял, он так и не мог разглядеть дна.
Заикин поворочался на сиденье — затекли ноги. Он был зол на себя, что поехал к Вересовым, и на Сухорукова, который уговорил его поехать, и на яркое солнце, уже высоко поднявшееся над лесом, и на весь белый свет. С тех пор, как он увидел из окна машины Таню со своим зализанным мальчишкой, ему все было безразлично: заключение Мельникова, пьяноватый визг Ярошевича, напряженная бледность Андрея. Он хотел вернуться пешком к электричке и уехать в город, но Сухоруков не пустил: это смешно, Таня видела их обоих и, конечно, сказала отцу; хорош же он будет, если сейчас удерет.
— Между прочим, — постукивая ключом, сказал Сухоруков, — за любимую женщину нужно бороться, а не распускать нюни.
— Серьезно? — насмешливо сдвинул брови Заикин. — Ах да, я и забыл, что имею дело с истинным борцом, пардон. Какого же черта вы не боролись за свою жену?
— Это совсем другое дело. — Сухоруков скрылся под капотом. — Я оказался слабаком и получил за это по физиономии.
— Другое… — ядовито хмыкнул Жора. — Однажды у верблюда спросили: почему ты не ешь вату? Знаете, что он ответил?
— Поди ты…
— Он ответил: не хочу. Этой скотине, видите ли, сухие колючки милее мягкой и пушистой ваты. Он не хочет! Считайте меня тем самым верблюдом, я не обижусь.
Жора снова скорчился на заднем сиденье, показывая, что разговор окончен. «Собственно, чего я психую? — думал он. — Мы ведь были просто приятели, ну, может, чуть больше, а чуть, как известно, не считается. Что тебе не нравится? Что она предпочла эту белокурую бестию в тренировочном костюме и кедах тебе, интеллигентному хлюпику, хромому и лысому? Это просто доказывает, что у девчонки есть вкус. Белокурая бестия… А что я знаю о нем? Он увивается вокруг Тани уже с полгода, а я вижу его всего второй раз. Ну да, второй, впервые я увидел его весной, принес билеты в кино, а Таня смутилась и сказала, что занята. Я тогда внимания не обратил, занята и занята, а он стоял возле их дома и курил. Я еще подумал: какой красивый парень, и попросил у него прикурить… интересно, узнал он меня сегодня или нет? Она умная девчонка, коль он ей за полгода не надоел, может, это и есть тот редкий случай единства формы и содержания, о котором долдонят классики?.. Я ничего о нем не знаю, Наташка меня пожалела, сказала, что у Тани есть жених, иначе я еще долго, наверно, ходил бы, а у нее все не было бы времени. Мировая она деваха, Наташка…»
Наконец мотор завелся.
