— Вставай, приведи себя в порядок, — сказал Сухоруков, но Жора даже головы не повернул: обойдется. Андрей намочил в луже тряпку, вытер руки и сел за руль. Через несколько минут он подъехал к знакомой даче с островерхой крышей и двумя разросшимися кустами жасмина под окнами. Дом был увит диким виноградом; гибкие голенастые лозы карабкались на крышу, цепляясь усами за натянутый шпагат; крупные глянцевитые листья уже осыпались — буровато-красные, багряные, густо-вишневые, они многоцветным покрывалом застилали цементные отливы. Из форточки в мансарде стволом нацеленной в небо зенитки торчала жестяная труба «буржуйки». Сколько раз он приезжал сюда, в выходные и после работы с Заикиным и Басовым, один, чтобы обсудить с Николаем Александровичем план и тактику предстоящей операции, прочесть новые разделы диссертации, наброски статьи или просто выпить рюмку коньяка, чашку крепкого кофе и поваляться на траве, подставив лицо солнцу, побродить по лесу. Весь конец лета и осень, когда ушла Светлана, он прожил здесь, в маленькой угловой комнате, лишь изредка приезжая домой, к матери, — пусто было в доме, а здесь… О чем только не спорили они с шефом, сидя перед «буржуйкой», в которой жарко потрескивали березовые полешки: о гипертермии и вирусно-генетической теории происхождения рака, о войне в Индокитае и книге Норберта Винера «Предвидимое будущее», о перспективах развития химиотерапии и об использовании компьютеров в диагностике… Его здесь любили, Сухорукова, и Ольга Михайловна, и девчонки, и сам шеф, он постоянно ощущал эту ненавязчивую любовь, и теперь ему грустно было думать, что, сам того не желая, он принес в их семью беду.
Вересов встретил Сухорукова и Заикина сердито. Молча пожал руки, кивнул — присаживайтесь. Сухоруков сел, Жора отошел к выгоревшей до желтизны карте Испании, приколотой кнопками к стене. С четырех сторон к Мадриду, к красно-желто-лиловому флажку, тянулись толстые синие стрелы, фалангисты душили республику. Заикин вспомнил рассказы Хемингуэя, и ему стало тоскливо. Прихрамывая, он вышел из кабинета. Казалось, Николай Александрович именно этого и ожидал.
— Как это могло случиться, Андрей? — Он подвинул стул, сел напротив и впился в Сухорукова цепкими глазами.
— Очень просто, — Андрей Андреевич не выдержал его взгляда и отвернулся. — Они целый год присылали нам золото для экспериментов. По пять-десять милликюри. Для крыс и мышей больше не нужно. Период полураспада мал, не используешь — пропало. Мы провели две серии, свыше двухсот животных. Отправили все материалы. А затем стали получать по триста-четыреста милликюри. Какой дурак посылал бы для лабораторных экспериментов такую прорву золота? Ни мышей не наберешься, ни экспериментаторов, разве что весь институт засадить. Ясно, что препарат пошел для клиники.
— Но почему на паспорте остался штамп?
— А кто его знает. Формально препарат не утвержден, вот и шлепали. Привычка, автоматизм…
— Как легко ты все объясняешь!
— Я ломаю над этим голову почти двое суток, иных объяснений нет. Если бы я вообще мог обойтись без золота, штамп меня остановил бы. Но я не мог. И Старцеву, и Цыбулько, и Зайцу грозила опасность рецидива. К тому же у Зайца была больная печень, старый препарат не годился.
— Значит, их было трое?
— Да, трое. Жив один, Цыбулько на днях умерла. Я попросил Мельникова… он вылетел в Гомель. Конечно, если он установит, что у нее тоже были нарушены органы кроветворения… Но я в это не верю.
— Можешь повесить свою веру на шею и носить ее, как медаль. Ты врач, а не мальчишка, а на паспорте препарата стоял запрет. Категорический запрет использовать в клинике. Триста-четыреста милликюри, конечно, некоторый аргумент, но ошибиться могли не тогда, когда ставили штамп на паспорт, а когда готовили фасовки. Ты об этом подумал?
— Препарат недешев, три таких ошибки… Впрочем, возможно все.
— Я все-таки не получил ответа на свой вопрос. Почему ты решился ввести препарат, не посоветовавшись ни со мной, ни с Жарковым, ни с Нифагиной?
— А почему вы взорвали радиологический корпус? — пожал плечами Сухоруков. — Чтобы создать себе славу новатора, который борется с консерваторами, или чтобы более эффективно лечить больных?
— Нашел что сравнивать! — Вересов резко отодвинул свой стул. — Я взрывал бетон, это никому, кроме меня, ничем не грозило.
— Неправда. — Сухоруков достал сигареты, закурил. — Это грозило сотням людей. Тем, кого мы не смогли бы вылечить, не взорви вы те проклятые каньоны. Видите ли, Николай Александрович, оправдываться в моем положении — самое последнее дело, но я сам хочу понять…
— Аналогии ничего не доказывают! — Вересов тоже закурил и отошел к окну.
