Вересов не ответил. Он стоял у окна и смотрел, как Виктор и Таня окапывают яблоню; розоватым градом под нею был рассыпан суперфосфат. Наташа качалась в гамаке с книгой. Присмотревшись, он узнал толстый институтский том «Химии». Где-то вдали, за лесом, сдавленно прокричала электричка, одинокий крик ее долго дрожал в воздухе. Горизонт был затянут смутной дымкой, словно где-то там, далеко-далеко, жгли костры. Мир был окрашен в три краски: блекло-синюю, зеленую и желтую. Желтая переливалась под солнцем всеми оттенками — от лимонной до густо-пурпурной. На яблоне под окном тускло серебрилась паутина. «Вот и бабье лето пришло, — подумал Вересов. — Однако припозднилось оно в нынешнем году, припозднилось…»
— Не знаю, — не оборачиваясь, сказал он. — Может быть, и рискнул бы.
— Спасибо, профессор. — Сухоруков потоптался за его спиной. — Ну, мы поедем. Устал, как собака, а завтра операционный день.
— Погоди, пообедаем. Пообедаем, и поедешь.
Таня бежала по лесу, петляя между деревьями, и Виктор бежал следом, и ему ровно ничего не стоило догнать ее, но догонять не хотелось, потому что тогда сразу окончилась бы таинственная и дразнящая игра, в которую люди играют тысячелетия, а она все не надоедает, не приедается, как ломоть хлеба, как подгоревшая в золе костра картофелина, как глоток холодной и чистой ключевой воды. Ему нравилось следить, как в синеватой зелени елочек мелькают ее ноги, обрезанные подолом юбки, как треплются на вороте оранжевой куртки мягкие каштановые волосы, как легко наклоняется она, ныряя в кусты; Виктору начинало казаться, что он действительно любит ее, что он не придумал все это, что ему и впрямь хочется догнать ее, и он припускал изо всех сил, но через несколько шагов сами собой включались тормоза, и он снова отставал. Таня обернулась раз, другой, насмешливо и призывно блеснув глазами, и он понял, что больше отставать нельзя, в несколько прыжков догнал ее, обхватил, повалил на жухлую траву и почувствовал на своих зубах холодок ее зубов, а на груди — тугие бугорки ее грудей и скользящую линию ног с круглыми коленками, а расширенные, задыхающиеся глаза ее в упор, не мигая, смотрели в его глаза, словно спрашивая: что же дальше? — и ему стало не по себе от этого жадного, откровенного взгляда, и он разжал руки.
Они лежали, раскинувшись, на склоне бугра, облепленные сухими травинками и бурым шильником, а желтое солнце било им в глаза, не слепя, — блекловатое, истаявшее за знойное лето, и, напуганная ими, распустив пушистый хвост, как парашют, на сосну взлетела белка. Взлетела, уселась на сук и свесилась: любопытно. Она была рыжая, как отгоревшие листья осины, с острой усатой мордочкой, с черными блестящими бусинками глаз, а на ушах у нее виднелись черные кисточки. Таня помахала белке и засмеялась от счастья. Белка ничего не поняла: пробежала по ветке, растопырив лапки и вытянув хвост, спланировала на соседнюю сосну и исчезла.
Виктор повернулся на бок, взял Танину руку и провел ею по своему лицу.
— Ты с ним тоже целовалась? — охрипшим голосом спросил он.
Таня смотрела в небо. Небо было невысокое, с редкими, грязновато-белыми, как свалявшаяся кошма, облаками. Она больше любила весеннее небо, когда зимы уже вроде бы и нет, но по утрам с крыши свисают сосульки, проклевывая в синем снегу круглые луночки: кап, кап… Тогда небо высокое-высокое, глянешь — голова кружится от этой несообразной высоты, и не голубое оно, а опаловое — дневной свет дрожит, переливается из края в край огромной чаши, роняя на землю сверкающие искры. Эти искры как волшебные ключики отмыкают ручьи и реки, березовые сережки и набухшие почки каштанов, домики скворцов и человеческие надежды… Таня уже пережила такую весну, когда поверила, уговорила себя поверить, что Виктор любит ее; это была удивительная весна; стоило прожить на земле двадцать один год, чтобы узнать, как вспыхивают щеки и сухой жар разливается по всему телу, едва в университетском скверике мелькнет его куртка, как заходится сердце, когда ощущаешь на своей руке его руку, как сладкая истома подкашивает ноги, когда чувствуешь его губы на своих губах. Она пережила такую весну, а теперь была осень, и осень тоже была прекрасна: стоило им условиться в воскресенье махнуть на дачу, как прекратился постылый дождь, ливший целую неделю, и выглянуло солнце, а сегодня совсем чудный день, только земля сырая, как бы он не простыл.
— Вставай, Вить. — Таня легко вскочила на ноги и потянула его за руку. — Слышишь, вставай.
— Ты с ним целовалась? — повторил он, и Таня рассмеялась легко и весело: ревнует…
