— Но многое объясняют, — сказал Сухоруков. — Я не сомневаюсь в преимуществе нового препарата даже теперь, после смерти Цыбулько, как вы не сомневались в преимуществе «Луча» и «Рокуса» над старыми кобальтовыми пушками. Вам спокойней было оставить все как есть, тем более что вы ни за что не отвечали. Мне спокойней было бы не вводить золото, потому что на нем стоял этот штамп. Тогда Заяц умер бы «по правилам». А так он, по мнению Мельникова, умер не «по правилам». Но я знаю одно: если и Цыбулько умерла «по правилам», то отступление от этих правил спасло жизнь Старцеву. Вот я и думаю… закон. А что в нем важнее, главнее — буква или дух?
— Это софистика, — зло сказал Вересов. — Софистика, с помощью которой, как ни крути, от ответственности не уйдешь.
— Да разве я об ответственности? — удивился Сухоруков. — Разве дело в ответственности? Или я не думал об ответственности, когда вводил препарат? А опыты, которые мы поставили? А контрольная аппаратура? И потом — доза. Сто пятьдесят милликюри… Как могла такая доза вызвать лучевую болезнь? А что если они оба ошиблись, и Мельников, и Чемодуров, если это все-таки явления, вызванные острым перитонитом и раковой болезнью, взаимоусилившими синдромы лучевого поражения? Я готов нести любую ответственность, но мне хочется понять… И еще мне хочется, чтобы все было изучено тщательно и без предубеждения. Пусть не ради меня, так уж ради препарата.
— Об этом я думал, это — дело десятое. Создадут комиссию, изучат. Ты уходишь от главного — тебя обвиняют в экспериментах на живых людях. Кстати, и меня вместе с тобой.
Сухоруков усмехнулся.
— Николай Александрович, если отбросить фашистских врачей, экспериментировавших на людях, — отбросить, потому что они, действительно, были не врачами, а убийцами и фашистами, то все остальные разговоры на эту тему ровно ничего не стоят. Они заквашены на эмоциях и абсолютном непонимании азбуки медицины. Любой препарат, вы же это прекрасно знаете, любой препарат в конце концов испытывается на людях. Сколько бы мы ни экспериментировали на животных, пока не перейдем к клиническим испытаниям, у нас никогда не будет ясности: слишком уж биологически различны человек и подопытные животные. Всегда есть элемент риска, правда, сведенный к минимуму, но есть. А переходить с перспективными лекарствами из лабораторий в клинику необходимо, особенно у нас, в онкологии, где любая, даже малейшая возможность спасти, продлить человеку жизнь не должна упускаться. Так получилось с золотом на пектино-декстриновой коллоидной основе. Может быть, я недооценил степени риска… это другой разговор. Но, во всяком случае, можете не сомневаться, все делалось по моей, так сказать, личной инициативе, вы к этой истории совершенно не причастны.
— Дурак, — гневно сказал Вересов. — «Я сам…» А кто дал тебе право, самому?.. Почему ты решил, что я не причастен? Потому что не знал об этом идиотизме? Да грош мне цена как руководителю института, если за моей спиной могут делаться такие вещи. Ах, какой ты великодушный: «Я сам…» Нет уж, голубчик, делал-то ты сам, а отвечать придется вместе. Так-то. И никакие выкрутасы нам тут не помогут. «По правилам» — «не по правилам», «степень риска»… Если бы ты мог сначала испытать этот препарат на себе… Рисковал собою… Видимо, это дает моральное право. Но рисковать людьми… Полагаться на опыты, только на интуицию, только на убежденность… Так можно в медицине слишком далеко зайти, да и не только в медицине. Вот о чем думают «правила» — о больных!
— Я и думал о больных, Николай Александрович. Только о больных.
— Нет, ты думал и о себе. — Профессор прижал рукой щеку. — Если бы ты думал только о больных, ты посоветовался бы со мной, с Жарковым. Но ты знал, что мы безусловно запретим введение, и все взял на себя. Я не хочу сказать, что ты не был уверен в результате, — если бы ты знал, что все так повернется… Вряд ли ты бы осмелился это сделать, вряд ли. Но ты был уверен, что все получится, что к тому времени, как препарат разрешат для клинических испытаний, у тебя уже будет груда материалов по его использованию. У тебя у первого. Ни у кого еще не будет, а у тебя будет… — Он перевел дыхание и растер в пепельнице окурок. — Ты зазнался, Андрей. У тебя все получалось, все выходило, тебе равных не было — и ты решил, что тебе все дозволено. Вот в чем дело, а не в духе и букве закона. Ты зазнался и привел себя к катастрофе. И меня заодно. И оттянул сроки широкого использования препарата. Вот так.
— Ну что ж, — Сухоруков потер виски, — может, вы и правы. Эта мысль как-то не приходила мне в голову. Зазнался?.. Николай Александрович, — он встал и одернул пиджак, — ну, а вы… Если бы вы видели, что «незаконный» препарат, который завтра наверняка станет «законным», может продлить человеку жизнь или вообще спасти ее, — он посмотрел Вересову в глаза холодным отрешенным взглядом, — вы бы рискнули?..
