— Ты о ком? О Заикине? Что ты, по-моему, он даже не знает, как это делается. Тоска зеленая… Бывало, придет, сядет, глядит… Я в квартире убираю — глядит, конспектирую — глядит, в книги закопаюсь — глядит. А глаза такие — хоть ты ему копеечку подай. Или про свои опыты рассказывает. А я терпеть не могу, когда животных мучают, это у нас Наташка — форменный живодер, она его обожает, Заикина. Конечно, мы дружили, ты ведь знаешь, друзей у меня маловато, а с ним и в кино можно сходить, и на концерт. Только это было давно, до нашей эры, я его теперь и видеть не хочу. — Она отпустила его руку и села на траву. — Ты… Ты ревнуешь?..
— Конечно, — сказал Виктор. — Я ведь тебя люблю.
Таня прижала к вискам руки.
— Скажи еще раз. Ну, пожалуйста…
— Хоть сто, — он засмеялся, вскочил и подхватил ее на руки. — Я люблю тебя. Люблю, люблю, люблю… Сейчас пошли назад и скажем им всем, что на Октябрьские мы поженимся. Мы ведь договорились, правда?
Таня обняла его, и весь мир, с городами и деревнями, с лесами и реками, морями и горами закружился вокруг нее. Мир был голубым и зеленым, и желтым, и оранжевым, и багряным, и серебристым, как разукрашенная к празднику елка.
— Договорились… — уткнувшись пылающим лицом в его куртку, проговорила она. — Все будет так, как ты хочешь, только бы дожить, только бы не сойти с ума от счастья. Я сойду с ума от счастья, а мне этого ужасно не хочется.
Таня поцеловала его и побежала вверх по бугру, и Виктор медленно побрел за нею. «Вот и все, — лениво подумал он, щелчком сбив с куртки крупного рыжего муравья, — комедия окончена».
Сколько Виктор себя помнил, ему постоянно чего-нибудь не хватало: сначала игрушек, затем еды, затем одежды, карманных денег, — и эти вечные нехватки, необходимость постоянно подсчитывать гроши, ловчить, изворачиваться, сделали его злым и завистливым, — слишком многие, кто жил с ним рядом, имели в избытке все.
Он не знал своего отца. Мать в войну окончила курсы связистов и, попав на фронт совсем девчушкой, без памяти влюбилась в комбата майора Астахова, белокурого красавца саженного роста, увешанного орденами и медалями. Семь месяцев спустя беременность скрывать стало невозможно, и Астахов отправил Катеньку в Бугуруслан, где она в апреле сорок пятого благополучно разрешилась от родов мальчиком, названным в честь отца Виктором.
Катенька еще лежала в больнице, когда друзья майора и ее бывшие фронтовые друзья написали ей, что Астахов Виктор Демьянович геройски погиб в бою под черным логовом фашизма Берлином. Поскольку у майора где-то в Оренбуржье была законная семья, кроме этого письма, Катенька получила еще любительскую фотокарточку да несколько тысяч рублей денег, — офицеры скинулись между собой, чтоб поддержать ее на первых порах, С сыном на руках, закутанным в выстиранные и простроченные бумазеевые портянки, исхудавшая, бледная, Катя кое-как добралась в переполненном поезде до Бобруйска, где у нее жила мать.
Мать уцелела в войну, уцелел и маленький, на две комнатки домик на Пушкинской улице, возле кинотеатра «Пролетарий», и у Катеньки словно гора с плеч свалилась. Она устроилась на телефонную станцию, мать присматривала за сыном.
Жили трудно и голодно; чтобы как-то сводить концы с концами, большую комнату сдавали квартирантам. Но денег все равно не хватало.
Рос Виктор как горох при дороге, лазил с такими же сорванцами, как сам, в чужие сады и огороды, собирал в парке и сдавал пустые бутылки, стрелял чинарики. После того как умерла бабка, дома он старался бывать как можно реже: мать все надеялась устроить свою судьбу и водила мужчин. Что-то у нее не клеилось, мужчины сменяли друг друга, как солдаты на посту, пили, доламывали скрипучий бабкин матрас и никелированную кровать с шишечками, случалось, месили мать кулаками, срывая какую-то свою, затаенную злобу, а когда Витька пробовал вступаться, она первой набрасывалась на него, и он уползал за свою реденькую ситцевую занавеску, плача от боли и бессильной ярости.
Иногда мужчины исчезали. Неделю-две мать приходила со службы вовремя, мыла пол, варила какой-никакой обед, штопала сыну одежонку. На нее находили приступы доброты и слезливости. Она давала Витьке на мороженое, на кино, покупала конфеты, ласкала его, рассказывала об отце. Он мог слушать эти рассказы часами, дотошно выпытывая у нее подробности. Отец казался Витьке похожим на былинного богатыря Илью Муромца из «Родной речи» — сильным, добрым и мужественным. Уж он не дал бы мать в обиду, он расшвырял бы всех этих гадов, которые разукрашивают ее синяками, и бабы на улице не смеялись бы над ней и не обзывали всякими нехорошими словами, и вообще с отцом жилось бы совсем не так, как теперь.
— Мам, — спрашивал он, — а почему это так… Вот у Минаевых — меня один попросил их Нинке записочку передать… у них дом — ну, прямо как музей. Чего там только нету! И сама Минаиха толстая, важная, наверно, одни заварные пирожные и краковскую колбасу жрет, и не лупит ее никто. А у нас все капуста вонючая, а колбаса — если кто из этих принесет, и ты худущая такая, и платье на тебе латаное… Почему, а?
