Она гладила его по голове, шмыгала носом:
— А это, сынок, как кому повезет. Одни люди рождаются со шпорами на ногах, а другие — с седлом на спине. Чтоб, значит, тем, которые со шпорами, ездить сподручно было. Вот и я родилась… с седлом, так и заездят, пока не скопычусь.
— А я? — испуганно спрашивал он. — Я тоже?..
— А уж это от тебя самого зависеть будет. Урвешь свое — шпоры подцепишь, не урвешь — других будешь возить. Оно, конечно, каждый норовит — не лошадью, а наездником, да не у каждого получается.
— Ну, у меня получится, — сжав кулаки, говорил он. — Обязательно получится, вот увидишь!
Война разорвала связь времен. Железной метлой она вымела из домов семейные реликвии, передававшиеся из поколения в поколение, и семейные предания. Быт стал подвижным и меняющимся: вместе со старинным креслом или резным шкафчиком улетучилось ощущение устойчивости и постоянства. Виктор знал, что его дед по матери был каменщиком и маляром, бабка стирала людям белье, — на том куцее генеалогическое древо его семьи обрывалось. Где-то на свете жили братья и сестры по отцу, но он ничего не знал о них и не стремился узнать: чужие люди; где-то были дядья и тетка, два маминых брата и сестра — и они ему были чужее чужих, и их дети тоже: слишком рано понял, что это такое — быть бедным родственником. Мир начинался с него и им заканчивался — каждый сам кузнец своего счастья, что потопаешь, то и полопаешь.
От отца Виктор унаследовал не офицерскую пенсию, которой им так не хватало, а нечто большее: завидный рост, белокурые, чуть вьющиеся волосы и голубые глаза с каким-то дразнящим, обволакивающим взглядом; такие вот глаза и завлекли когда-то Катеньку Кедич под плащ- палатку майора Астахова.
Чем дальше отступала война, тем легче становилось жить, но, разочаровавшись в людях и в самой себе, мать стала все чаще приходить домой навеселе, и Виктор этого облегчения не чувствовал. Он мечтал о суконной куртке с замочком-«молния», о шевиотовых штанах и хромовых ботинках, пока сам на них не заработал: единственный в классе обходился всякой рванью. Как-то летом, в каникулы, пошел на товарную станцию. Паспорта никто не требовал, парнишка был рослый и, несмотря на худобу, крепкий, грузчиков не хватало, и его приняли — давай, шуруй, вкалывай…
Каждое утро он вставал в шесть и тащился через весь город, ощущая на своей спине свинцовую тяжесть седла, большинство его одноклассников в это время еще сладко дрыхло в постелях, им не нужно было думать, как заработать на хромовые ботинки, за них думали мамы и папы. За него подумать было некому. Он тащился на товарную и мечтал, как вырастет, выучится, станет знаменитым, будет получать кучу денег, купит себе пять… нет, десять костюмов, самых лучших, какие только есть, и часы «Победа» с браслеткой, а завтракать будет только заварными пирожными и краковской колбасой. У него слюнки текли при виде этих пирожных и одуряющем запахе краковской! С первой получки Виктор съел восемь пирожных и целое кольцо колбасы, и его потом долго рвало на потеху гогочущим грузчикам.
«Круглое катай, плоское таскай», «Набирай побольше, кидай подальше и отдыхай, пока летит», — он хорошо усвоил несложные заповеди горластого, пухнущего от пьянства «кодла» и каждое лето подрабатывал на товарной, накачивая мускулатуру и накапливая злобу на жизнь, так несправедливо обделившую его всеми радостями детства.
Виктор учился в девятом классе, когда мать тяжело заболела и умерла. Он остался один. Вернее, не совсем один, с квартиранткой Зиной, маминой приятельницей, разбитной девицей неопределенного возраста.
Навязчивые видения детства не прошли для Виктора даром. В нем рано пробудился интерес к женщинам. Однажды, словно в шутку, он опрокинул свою квартирантку на кровать. Зина пришла с работы под хмельком и особо не упиралась: ей давно уже нравился рослый, плечистый парнишка.
Зина работала буфетчицей. Она убирала дом, варила, стирала, давала Виктору деньги на мелкие расходы, а по ночам старательно обучала радостям и тонкостям любви. Где-то через год-полтора она вышла замуж и переехала в Минск.
Виктор с облегчением вздохнул: дряблая, неопрятная, Зина уже надоела ему хуже пареной репы.
Ранняя эта связь и тяжелая работа на товарной станции наложили на Виктора отпечаток преждевременной взрослости. Одноклассники рядом с ним выглядели мальчишками. Больше его не тревожили мысли об одежде: за три летних месяца заработал и на приличный костюм, и на ботинки, и на «Победу» с браслеткой, — хватало денег и на еду, и на кино.
Девчонки так и липли к нему, но Виктор презирал их. Зина досконально объяснила ему, насколько взрослая, независимая и опытная женщина лучше тонконогих и плаксивых цыплят, которые умудряются забеременеть, едва ты к ним притронешься, а потом их родители поднимают тарарам на весь город. Он презирал их, в них не было для него ни тайны, ни очарования, а всем остальным он был сыт по горло.
