Грузчикам на товарной хорошо платили, но он не хотел ни их денег, ни их труда: таскай, кидай, катай, до немоты в пояснице, до кровавых кругов в глазах, до тупой тяжести в каждой клеточке тела, когда, кажется, уже нет сил сделать даже шаг — шагнешь и грохнешься на крутые сходни под пятидесятикилограммовым мешком цемента, и он придавит, припечатает тебя, и уже не встанешь. Ему не хотелось этого, и водку пить не хотелось — а пили грузчики частенько, и его пробовали приучить, и он знал, что приучат, если застрянет, завязнет среди них. И на завод ему не хотелось, и на фабрику — тоже вкалывать надо до седьмого пота, и грязная промасленная роба, и грохот станков, а платят меньше, чем на станции. Оставался лишь один путь — учиться, поступить в институт, получить «чистую» специальность и постараться устроиться, скажем, как соседи, врачи Минаевы: вот у кого не дом — полная чаша. И Нину, дочку свою, на врачиху учат, не дураки небось. Учиться…
Он набросился на учебу, как набрасывался на пульман с цементом, — яростно, без оглядки: хоть кровь из носу, а все мешки перетаскать надо, никто за тебя не сделает.
Мальчишки-одноклассники часами томились в чахлом городском саду или у кинотеатров, поджидая на свидания девчонок, а он эти часы тратил на учебники. Томление духа было ему незнакомо, а томление плоти удовлетворялось, едва успев возникнуть. Он добился своего: окончил школу с золотой медалью и поступил в мединститут. Как сирота, получил место в общежитии, продал дом, деньги положил на книжку. Вместе со стипендией они должны были помочь ему продержаться, пока не уладит свою жизнь так, как мечтал.
В институте красивый и бойкий парень быстро обзавелся друзьями. Коля Белозеров, сын Федора Владимировича, однокурсник Виктора, познакомил его со своими приятелями, он стал желанным гостем в самых разных домах.
Мир, открывшийся ему, заставил Виктора о многом задуматься. Его мягкий, обволакивающий, но цепкий взгляд подмечал все: просторные квартиры с солнечными бликами на блестящем, как лед, паркете, — в этих квартирах пахло не кислой капустой, подгоревшим подсолнечным маслом и грязным бельем, а духами, хорошим табаком и сытым уютом; глыбы полированных сервантов, в которые можно было смотреться, как в зеркало; огромные ковры, на которые боязно ступить ногой, такие они красивые и пушистые; витые разноцветные свечи в старинных бронзовых подсвечниках и картины в богатых багетовых рамах; звонкий, певучий хрусталь вместо пятикопеечных граненых стаканов и алюминиевых кружек, из которых пили у него дома; стеллажи во всю стену с погонными метрами книг… Он все лето вкалывал, чтобы купить себе костюм, несколько сорочек и плащ-болонью, он считал себя богачом — целый чемодан шмоток! — но теперь обнаружил, что костюмы его сшиты отвратительно, они коробятся, оттопыриваются, а широкие штанины с манжетами вызывают у его новых друзей насмешливые ухмылки. Коли Белозеров каждый день менял сорочки, галстуки, запонки, это были мелочи, о которых Виктор раньше и не думал, но именно эти мелочи создавали особый шик, отличавший Колиных приятелей от него самого или демобилизованного матроса Сергея Щербы, который ходил на лекции в бушлате и клешах. В курилке он жадно прислушивался к разговорам об автомобилях, ресторанах и женщинах; группка пижонов, беззаботно транжиривших родительские деньги, заставляла его умирать от зависти. Вместо бодрого, веселого звона шпор Виктор вновь ощутил унылую тяжесть седла: он по-прежнему был только лошадью, скакали другие.
Конечно, троячка — мелочь, когда она у тебя лишняя, но когда последняя, а до стипендии еще неделя, и деньги со сберкнижки тают, как весенний ледок на лужицах… Когда приходит зима, а у тебя — ни толстого японского свитера, ни стеганой итальянской куртки на «молниях», ни югославских ботинок на меху и каучуковой подошве… Когда ты куришь «Приму», а не «ВТ» и уверяешь всех, что терпеть не можешь сигарет с фильтром; когда не решишься пригласить девчонку в кафе, послушать музыку, потанцевать, выпить рюмку вина, потому что два билета в театр поставили тебя на грань финансового краха; когда в летние каникулы ты не поедешь ни в Крым, ни на Кавказ, хотя еще никогда не видел моря, не то что Колька Белозеров, а снова отправишься на товарную, чтобы подзаработать деньжат, — какие же это к черту шпоры. Конечно, можно наплевать и растереть, как тот же Щерба: есть книги, есть анатомичка, есть глубокая тишина библиотечных залов, — работай, все остальное когда-нибудь приложится. Но его не интересовал Щерба, он не хотел ждать, Кольке Белозерову ждать не надо, молодость проходит, когда-нибудь, возможно, мясо и появится — зубы выкрошатся. У него были крепкие зубы, железный желудок и волчий аппетит, и он до дрожи боялся, что прозевает, не урвет свою долю пирога, так и останется на черствых горбушках. А пирог был, пышный, сдобный, дразнящий, как в детстве запах краковской колбасы, и Виктор видел, как впиваются в этот пирог чужие зубы, и лихорадочно выглядывал щелочку, чтобы запустить свои.
