Единственным его богатством, которое не купишь ни за какие деньги, была все та же, унаследованная от отца, красота: в любой компании он был заметен. Студентки писали ему нежные записочки, теребили, строили глазки, звали на вечеринки и в загородные прогулки, но он был осторожен и терпелив — боялся продешевить. Ему нужно было что-то солидное и надежное, как облигации трехпроцентного займа, что сразу же, одним махом, решило бы все проблемы. К третьему курсу он уже совершенно точно знал что: дочь крупного ученого, профессора, академика, желательно, медика, поскольку медиком должен был стать он сам. Все остальное было ненадежно. На его глазах стремительно обрывались самые, казалось бы, блистательные карьеры, утопающие в роскоши завмаги и заведующие базами садились на скамью подсудимых, директора заводов и управляющие трестами снимались с работы за невыполнение планов и прочие неурядицы, которые порой от них совершенно не зависели, а вчерашние блистательные пижоны и пижонки, их дети, вдруг становились серыми и заурядными, как гуси. Лишь крупные ученые с холодным равнодушием взирали с Олимпа на эту мышиную возню: бури, в свое время изрядно потрепавшие биологов, языковедов, врачей, кибернетиков, давно улеглись, и новых не предвиделось; наука занимала в жизни общества все большее место; не увидеть это мог только слепой; у Виктора же зрение было отличное.
Однажды на именинах Коли Белозерова Виктор познакомился с Таней Вересовой. Наведя кое-какие справки, он понял, что это — как раз то, что ему нужно, и приготовился к длительной осаде.
Тане Виктор решительно не понравился — слишком красив, хоть ты его в витрине парикмахерской выставляй. Сама она, как говорится, удалась не в мать, не в отца, а в заезжего молодца: нос сапожком, на широкой, вдавленной переносице красная дужка от очков, слишком крупный, как ни прикрывай челкой, лоб, болезненная застенчивость, угловатость… В школе мальчишки дразнили ее «головастиком», и сколько же слез из-за этой дразнилки выплакала Таня в свою подушку. Классе в восьмом ребята перестали дразниться, но и перестали замечать: она их не интересовала. Она никого не интересовала, кроме учителей; школьные вечера, веселые, праздничные, превратились для нее в пытку: стой, подпирай стену, смотри, как танцуют раскрасневшиеся девчонки… Нет, уж лучше закрыться в своей комнате, взять с полки томик Гейне, Блока, Пушкина, раствориться, исчезнуть в чужой печали.
Ольга Михайловна замечала, что Таня все больше и больше замыкается в себе, жалела, по-матерински догадываясь, что заставляет ее вечера напролет глотать книги, носить подчеркнуто скромные однотонные платья, сторониться шумных компаний, и с тревогой думала о ее будущем.
И в школе, и в университете Таня была круглой отличницей. Ей нравился сам процесс узнавания нового, свободный полет мысли по цепочкам фактов; каждое маленькое открытие доставляло ей ни с чем не сравнимую радость. Но главное заключалось в другом: широкие знания, обстоятельные, вызывавшие удивление преподавателей и студентов, ответы на семинарах и экзаменах, были для нее средством самоутверждения, они как бы компенсировали ее физическую невзрачность, поднимали ее над другими, красивыми, но пустыми, как маковые коробочки поздней осенью.
Она мечтала стать учительницей, уехать в глухую деревню и преподавать ребятишкам историю. У нее будет куча детей, черненьких, рыжих, белобрысых, тихих, непоседливых, целая куча детей; она поведет их по крутым спиралям человеческого прошлого — из мрачных пещер неандертальцев, через великолепие и распад Древней Греции и Рима, через костры инквизиции и сумерки крепостничества к тому времени, когда на одной шестой части земного шара народ впервые стал хозяином своей судьбы. Она введет их в мир высоких стремлений и подлинного благородства, и они, черненькие, рыжие, белобрысые, заплатят ей за это любовью, целым океаном любви и признательности, которого ей хватит на всю жизнь. Ее кумиром был Сухомлинский. Таня писала в Павлышскую школу пылкие, восторженные письма о своей готовности тоже отдать сердце детям, и Александр Васильевич, сельский учитель, академик, Герой Труда, ни одно ее письмо не оставлял без ответа: ему нравилась умная, широко мыслящая, темпераментная девушка, и он благословлял ее на тяжкий, но прекрасный труд.
После Колиных именин Таня заметила, что Виктор все чаще и чаще попадается ей на пути. Встречи были невинные, неожиданные: в университетском скверике, у входа в Ленинку, возле кинотеатра. Ее приятно удивило, что этот рослый и красивый парень, который, наверно, не знал отбоя от девчонок, был скромным и застенчивым, говорил тихим голосом и вообще нисколько не походил на пижонистого Кольку Белозерова и его развязных дружков. Он вежливо здоровался, расспрашивал о лекциях, а больше молчал, обволакивая ее взглядом своих пристальных голубых глаз, и от этого взгляда у Тани само собой начинало учащенно биться сердце.
