Сначала она относилась к нему настороженно, при всякой встрече, как ежик, сворачивалась в клубок и выставляла иголки: что тебе от меня надо? Пошутить? Поиздеваться? Может, вы с Колькой и его подонками пари заключили: через сколько дней я повешусь тебе на шею? От вас и этого можно ждать, очень даже просто. Но Виктору от нее ничего не было нужно. Кроме одного — быть рядом.
Если бы он хоть раз обидел ее грубой шуткой, полез целоваться, вздумал потискать в темном подъезде… иногда Тане даже хотелось, чтобы он сделал что-нибудь такое… и, ах, с каким наслаждением она влепила бы пощечину в его красивую, словно отчеканенную на римской монете, физиономию! Но он не делал ничего «такого» и месяц, и два, и три после их знакомства, может, лишь чуть-чуть дольше, чем следовало, задерживал ее руку в своей руке, прощаясь у подъезда, но смешно за это бить человека по физиономии.
Он пригласил ее в свой институт на вечер. Таня нарочно надела самое старенькое платье, но Виктор не обратил на это внимания. И на шепоток в зале, которым их встретили, и на иронические взгляды — Таня ловила их, как локатор, и держалась изо всех сил. Они танцевали немножко старомодно, не выламываясь, не прижимаясь друг к другу, и Виктор до слез смешил Таню рассказами о том, как ребята в общаге запихнули подвыпившему Вальке Мелешеву в постель скелет, а тот все ворчал спросонья: «Подвинься, гад, развалился, как барон, на чужой кровати».
Они возвращались по пустынному ночному городу, и Виктор бережно поддерживал Таню под руку и молчал, и она подумала, холодея: а ведь он любит меня. Он любит меня, иначе зачем все это — затем, что я дочка Вересова? Глупости, у Иры Фесенко отец — академик, и она красивее меня в сто раз, а он даже не глянул в ее сторону. Он любит меня; в конце концов, любят не за смазливое личико и стройные ножки, а за что-то большее — за красоту нравственную… интересно, хоть нравственная-то красота у меня есть?.. Наверно есть, если он идет со мной и молчит, и смотрит так, что у меня сердце застревает в глотке. Боже мой, неужели это и есть счастье, неужели оно пришло ко мне, теперь я понимаю, что это такое: кажется, взмахнешь руками и полетишь, и хочется петь, смеяться хочется во весь голос, чтобы из окон выглядывали люди и говорили друг другу: «Счастливая… Смотрите, вон идет счастливая девушка. Она любит этого красивого парня, и он любит ее, видите, как нежно он поддерживает ее под руку, они оба счастливые, черт побери, как завидно…»
Предчувствие, ожидание праздника пускало все более глубокие корни в ее восторженную душу, молоточками стучало в висках, томило смутными, темными желаниями. Но Таня все еще резко откидывала голову, когда он приближал свое лицо, она еще боялась его, и Виктор, поцеловав ей на прощание руку, отправлялся к своей давнишней квартирантке Зине. Муж давно бросил ее, забрав ребенка, и теперь Зина жила ни шатко ни валко в однокомнатной квартирке возле Юбилейного рынка. Виктор встретил ее в студенческой столовой, где Зина, как и раньше, работала буфетчицей, она обрадовалась, пригласила в гости. После этого время от времени он захаживал к ней, как заходят в забегаловку промочить горло; если Зине и случалось делать аборты, то разговорами о них она ему не докучала.
Лежа с Зиной в мягкой просторной постели, Виктор рассказывал о Тане, о ее холодности и чопорности, и Зина возмущенно ахала, что эта очкастая стерва еще ломается, набивает себе цену; Зина хорошо знала, что Виктор — не для нее, и относилась к его рассказам с участием и пониманием.
— Ничего, — посмеивалась она, прижимаясь щекой к его груди, — не тревожься. Это ты правильно делаешь, помурыжь ее, поводи на веревочке, она сама тебе на шею повесится. Только пока ты из этой девки бабу сделаешь, ты еще ко мне походишь, правда, миленький? Куда против меня любой девке, они стыдаются, счастья своего не понимают, а мне стыдаться нечего, я уже давно свое отстыдалась. Хоть ножом режь, хоть с маслом ешь, абы сладко…
Именно Зина и помогла ему не сделать в отношениях с Таней ни одного неверного шага. Яблоко созревало на ветке, Виктор знал, что недалеко время, когда оно само упадет в руки.
