Шла весна. Лужи на тротуарах по утрам еще звенели прозрачным ледком, а на голые тополя уже опустились розовато-сиреневые облачка; окна в домах плавились под яркими солнечными лучами, а в сумятицу трамвайных звонков вплетались охрипшие с зимы голоса скворцов. Долгое воскресное утро, взявшись за руки, они бродили по парку Горького, затем вышли на мост через Свислочь, остановились, перегнувшись через перила, и Виктор сказал, что хорошо бы после учебы вместе уехать куда-нибудь в деревню, где Таня учила бы детей, а он лечил, и они жили бы в маленьком доме, в саду, над рекой, и каждое утро бегали смотреть, как восходит солнце. Таня слушала его, опершись на теплый чугун узорчатой решетки, и в ее глазах стояли слезы. Дегтярно-черная вода плыла далеко-далеко, в море; от бугра, поросшего высокими рыжими соснами, среди которых белела башенка планетария с круглым куполом, тянуло полынной горечью, протяжно визжали заржавевшие карусели, слышались звонкие голоса ребятни. Таня приподнялась на цыпочки, обхватила Виктора за шею и поцеловала. И он долго и жадно целовал ее, пока какая-то старушка не остановилась возле них и не сказала укоризненно; «Ах, молодежь, молодежь, и как только не стыдно…» — и тогда она расцепила руки и увидела, что мимо них течет многолюдный и шумный Ленинский проспект, но ей уже было все равно.
Таня прожужжала отцу и матери о Викторе уши.
— Познакомила бы ты нас, что ли, — как-то сказала Ольга Михайловна, радуясь перемене, произошедшей со всегда замкнутой и углубленной в себя дочерью. — Знаешь что, пригласи его на День Победы.
Поломавшись для приличия, Виктор пришел — и произвел на всех прекрасное впечатление. Он был в меру сдержан и независим, скромно, но хорошо одет, умел слушать, почти не пил и не ел с ножа. Профессора он покорил глубоким знанием биологических методов борьбы с яблоневой плодожоркой и зеленой тлей, Ольгу Михайловну — открытой, белозубой улыбкой и неподдельным интересом к педиатрии, а Наташу — обещанием научить свистеть в четыре пальца и делать гимнастику по системе йогов. Таня сидела за столом пунцовая, как пион, и только диву давалась; не было более прямой и короткой дорожки к сердцам ее родных, и радовалась, что Виктор безошибочно нащупал эту дорожку; он так осторожно расспрашивал ее о привычках и интересах отца, матери, сестры, что она даже не замечала этого.
Пообедав, отправились всей семьей на дачу, и здесь Виктор показал себя во всем блеске. Вместо того чтобы бродить по лесу, он взял лопату, поплевал на руки и за несколько часов вскопал весь участок, а затем еще помог Николаю Александровичу обработать приствольные круги и подкормить яблони компостом. Жарко светило солнце; сбросив рубашку, работал Виктор весело и споро, не зная усталости, — чугунные шары мышц так и перекатывались под белой, еще не тронутой загаром кожей; наблюдая за ним, Вересов довольно хмыкал.
— А парень-то, вроде, ничего, — сказал он вечером Ольге Михайловне. — Главное — работать умеет, не то что эти мальчики. Глядишь, через пару лет тоже онкологом станет, а, мать?..
— Может, и онкологом, — усмехнулась Ольга Михайловна. — Мне он тоже по душе, а уж о Танечке и говорить нечего. Она просто похорошела, честное слово.
Ответственным дежурным по институту с субботы на воскресенье выпадало быть Наташе Голубевой, но она пообещала позировать художнику Зарецкому. Призвав на помощь Галю и Регину Казимировну, Наташа популярно доказала доктору Басову, что искусство требует жертв, а поэтому он должен ее заменить. Насчет жертв Яков Ефимович особо не упирался. Он только никак не мог взять в толк, почему приносить их предстоит ему, а не Наташе, чей портрет в белом свитере со временем украсит Третьяковскую галерею, как портрет «Девушки с персиками» другого известного живописца. Тем более, в субботний вечер, когда они с женой в кои веки решили выбраться в кино: разве это недостаточная жертва, особенно если учесть, что жена доктора Басова работает учительницей в вечерней школе, и, кроме как по субботам да по воскресеньям, он ее вообще не видит. Пришлось Гале прозрачно намекнуть, что, по последним данным, Зарецкий — не только способный художник, вдобавок он еще молод, холост, и испытывает к своей избавительнице кое-что помимо банального чувства признательности за удачную операцию. Как, впрочем, и она к нему. Против такого довода устоять добрейшему Якову Ефимовичу было никак невозможно. Поворчав для порядка под нос, он отпустил Наташу, сходил домой за термосом с кофе и бутербродами и приступил к исполнению своих многотрудных обязанностей.
