Действительно, было заметно, как по лицу Безыменного пробегали мысли, подобно тому как в бурную погоду тучи мчатся перед солнечным диском, ежеминутно вызывая смену ослепительного света холодным мраком. Его душа, еще опьяненная ласковыми речами Федериго и словно помолодевшая и возродившаяся для новой жизни, возносилась к мыслям о милосердии, о прощении и любви, а потом снова падала в бездну под тяжестью страшного прошлого. Он лихорадочно перебирал, какие же из его злодеяний еще поправимы, что еще можно оборвать на половине, есть ли средства для этого подходящие и верные, как развязать столько затянутых узлов, что делать с многочисленными соучастниками; можно было растеряться в этом потоке мыслей. Даже вот за это дело, такое легкое и такое близкое к осуществлению, он взялся с нетерпением, смешанным с тревогой. Думал о том, что невинное существо сейчас бог знает как страдает и он, жаждущий освободить ее, он-то как раз и заставляет ее мучиться. Там, где дорога раздваивалась, погонщик оборачивался, чтобы узнать, какой ему держаться. Безыменный указывал направление рукой и вместе с тем подавал знак торопиться.
Въехали в долину. Что тут почувствовал бедный дон Абондио! Знаменитая долина, о которой он слышал столько страшных историй, и вот он попал в нее! Знаменитые люди, цвет итальянских брави, люди без страха и жалости, – он видит их воочию, встречает их поодиночке либо по двое, по трое на каждом повороте дороги! Они низко кланяются синьору. Какие смуглые лица! И какие щетинистые усы! Какие страшные глазищи! Дону Абондио казалось, что они как бы спрашивают: «А не отправить ли этого падре к праотцам?» Так что в минуту особенно удрученного состояния он дошел до того, что произнес про себя: «Повенчать бы мне их тогда! Хуже того, что теперь, ничего не могло со мной случиться».
Тем временем они продвигались вперед по каменистой тропинке вдоль потока. По ту сторону его – теснина суровых, темных, необитаемых скал; по эту – такие обитатели, что какая угодно пустыня покажется желанной: едва ли хуже чувствовал себя Данте среди Злых ям.
Вот едут мимо «Страшной ночи». Брави стоят у входа и низко кланяются синьору, поглядывая на его спутника и на носилки. Они не понимают, что все это означает. Уже утренний отъезд Безыменного, в одиночку, был чем-то загадочным; не менее загадочно было и возвращение. Что за добычу везет он с собой? И как это он один справился? И почему чужие носилки? И чья это ливрея? Брави смотрели во все глаза, но никто не трогался с места – таков был приказ, который отдавал им глазами хозяин.
Начался подъем. Вот они уже наверху. Брави, находящиеся на площадке и у ворот, расступаются по сторонам, давая дорогу. Безыменный подает знак не трогаться с места. Удар шпорами – и он обгоняет носилки; погонщику и дону Абондио он подает знак следовать за собой. Въезжает в первый дворик, потом в следующий. Направляется к небольшой дверце, жестом останавливает браво, который подбежал было поддержать стремя, и говорит ему:
– Постереги тут и смотри никого не пускай.
Спешившись, он наскоро привязывает мула к железной решетке, подходит к носилкам и тихо говорит женщине, отдернувшей занавеску:
– Подите и утешьте ее сейчас же, объясните ей поскорей, что она свободна и находится среди друзей; Бог вознаградит вас за это.
Потом он делает знак погонщику, чтобы тот отворил дверцу, приближается к дону Абондио и с просветленным лицом, какого тот еще не видел у него и о каком не подозревал, с выражением глубокой радости от сознания, что наконец-то и он может сделать доброе дело, говорит ему так же тихо:
– Синьор курато, я не прошу у вас извинения за беспокойство, причиненное вам из-за меня; вы его терпите ради Того, Кто щедро вам заплатит, и ради этой его бедняжки.
С этими словами он одной рукой берется за удила, другой за стремя, чтобы помочь слезть дону Абондио. Выражение лица Безыменного, его слова и обращение вернули жизнь дону Абондио. Он испустил вздох, который вот уже целый час удерживал в груди, не смея вздохнуть, наклонился к Безыменному и, ответив голосом полным почтения: «Что вы! Я сам… сам!» – скатился кубарем со своего мула. Безыменный привязал мула и, сказав погонщику, чтобы он поджидал здесь, вынул из кармана ключ, отпер дверь, вошел, впустил за собой курато и женщину и, идя впереди, направился прямо к маленькой лестнице… Все трое стали молча подниматься.
Лючия очнулась всего лишь несколько минут назад. Некоторое время она мучительно боролась, чтобы стряхнуть остатки сна, отделить смутные видения от воспоминаний и картин действительности, слишком похожих на мрачные видения ада. Старуха тут же подошла к ней и притворно ласковым голосом сказала:
– Ну, как поспали? Могли бы спать в кровати – ведь я же столько раз просила вас об этом вчера вечером. – Не получив ответа, она продолжала все тем же раздраженно-просительным тоном: – Да скушайте же наконец кусочек, будьте умницей. Ух, какая вы сердитая! Вам нужно поесть… Да и мне влетит от него, когда он вернется…
