«Как угодно, — могла бы сказать Лестана, если бы слова пробились через поднявшуюся откуда-то изнутри горечь. — Как Ивар, например. Он взял и отказался. И правильно сделал, потому что я сама должна была ответить за свой проступок. Нечестно перекладывать это на другого! И ладно бы Волк был виноват, но… я ведь сама все больше в этом сомневаюсь. Жестокий и подлый убийца не может вести себя так… как он ведет! Ох, я уже ничего не понимаю! Пожалуйста, пусть это все поскорее закончится? Я смогу ходить, а он… уедет домой и перестанет смотреть на меня вот так! Словно я — это прежняя я, красивая, гордая, отважная… Настоящая наследница клана, а не дурная девчонка, еще и бесполезная теперь! Семье от меня одни неприятности…»
— Ну, хватит разговоров, — прервала ее размышления Аренея. — Хольмгард! Ложись вот сюда и держись руками за края кровати. Рассимор, может, его все-таки привязать? — обратилась она к отцу Лестаны. — Вдруг дернется?
— Не дернусь, — буркнул Волк и покосился на иглу, которую целительница так и держала в руках. — Подумаешь — иголка!
«Ты не представляешь, какая это боль, — мысленно ответила ему Лестана. — Просто не представляешь… Если после ритуала ты откажешься от следующего, я… сама попрошу отца, чтобы он тебя отпустил. Никто не должен терпеть такое против воли!»
— Ну, поглядим, — хмыкнула Аренея и подала Рассимору чашку, которую держала в другой руке, кивнув на Лестану. — Станет совсем худо — ори, это можно. Только перекинуться не вздумай, что я с тобой, мохнатым, делать буду?
— Понял, — кивнул Хольм и откинулся на высокое изголовье кровати.
Повернул голову и посмотрел на Лестану, которая послушно пила горькое снадобье из рук отца. Как хорошо, что можно спрятаться за чашкой и не встречаться взглядом с этими внимательными синими глазами, такими неправильными и странными… Но тут Лестана допила зелье, выругала себя за трусость и покосилась в сторону Волка. Хотя бы взгляд она ему должна!
— Все будет хорошо, — негромко сказал ей Хольм, и синий лед его глаз неуловимо потеплел. — Не бойся…
«И он еще сам ее ободряет?» Вина пронзила Лестану болезненной тоской, на миг напомнившей другие глаза, золотисто-карие. Только то золото оказалось фальшивкой… А Волк не сводил с нее взгляда все время, пока Аренея пела уже знакомое Лестане заклятие. И лишь когда длинная игла вонзилась прямо в его темя, заскрипел зубами и отвел глаза. Выгнулся, вцепился руками в края кровати, как и было велено…
Лестана ждала крика и никогда, ни за что не осудила бы Хольма за него! С такой-то болью… Но Волк молча выгибался, а потом рухнул на постель и бессильно обмяк, быстро и глубоко задышав. А по телу Лестаны прокатилась дрожь — чувство, которое она уже успела забыть. Прокатилась — и тут же исчезла, но Лестана, затаив дыхание, думала не о том, что чувствует сама. Он не закричал. Даже сознание не потерял, вон — глаза под веками шевелятся… Насколько же он сильнее и терпеливее!
И тут она поняла, что ощущает что-то странное, почти забытое. Она чувствовала ветерок из окна, но не только лицом — кожа рук тоже его ощущала. Лестана попыталась пошевелить хотя бы пальцем, но не смогла. И все-таки холодный ветер — он точно был! Она не могла обмануться! И это сделал он, синеглазый Волк, наглый и упрямый, все еще пугающий ее до глубины души, но вставший на ее защиту перед разгневанной богиней с тем же самым твердолобым упрямством, как и все, что он делал.
Боль утихала медленно, и вместе с нею отступала неподвижность, откатывалась, будто ленивая речная волна, только гораздо неспешнее: сначала Хольм ощутил собственные лицо и шею, потом свинцовая тяжесть неохотно ушла из рук, затем вернулась чувствительность ниже, и, наконец, он смог шевельнуть пальцами на ногах. Беспомощность была даже хуже боли, и он содрогнулся, представив, каково Лестане, заточенной в собственном теле, если он, крепкий молодой воин, едва не воет от ужаса и омерзения, оказавшись парализованным на несколько кратких минут.
— Ну вот, я же говорила, — послышался над его головой усталый голос Аренеи. — Крепкий парень, даже сознание не потерял. Так, на несколько мгновений поплыл, пустяки. Верно, Волк? Э-э-й, как ты? Слышишь меня?
И его бесцеремонно похлопали по щеке.
— Слышу… — едва ворочая языком, отозвался Хольм. А потом отдышался и добавил, радуясь, что накатившая злость смыла остатки паралича: — Вы что, всерьез думали мучить этим Лестану?! Такой… мерзостью?
— Будто у нас выбор есть! — огрызнулась целительница. Помолчала и добавила: — Ну, теперь-то есть, конечно. Только учти, Рассимор, — обратилась она уже к вождю, который стоял где-то в комнате, но лежащий Хольм его не видел: — Волк тоже не железный. Хоть иногда передышку давать придется, иначе до конца лечения можем ему сердце надорвать.
Хольм хотел упрямо сказать, что его сердце всяко выдержит гораздо больше, чем сердце Лестаны, но в глазах опять потемнело, а завтрак попросился наружу, так что пришлось стиснуть зубы и переждать приступ дурноты.
— Дадим, если нужно, — сказал невидимый Рассимор. — Леста, милая, как ты? Что-нибудь чувствуешь?
