Он не стал входить в храм, а обошел его сбоку и увидел, что в одном месте ветви дикого винограда сплелись в подобие беседки с тремя ажурными стенами и крышей. Там, где беседка переходила в сад, лежал обломок белого мрамора размером с большой пень, и Хольм присел на него, вытянув ноги и любуясь красотой вокруг.
Вдали темнели деревья и высились дворцовые стены с черными и золотыми провалами окон. Хольм нашел взглядом башню Мираны, равнодушно посмотрел на окно, из которого прыгал, — отсюда высота казалась нестрашной. А может, и была такой. За последние дни у него сильно изменилось мнение о том, что действительно страшно.
Страшно — узнать, что у тебя в семье враг, способный ударить в спину. Страшно, когда дорогая тебе девушка плачет от боли и безнадежности, а ты бессилен помочь. Страшно, когда боишься предательства от родного брата, а потом не можешь доказать свою невиновность. Страшно, когда знаешь, что еще несколько дней, пара недель — и жизнь снова круто изменится, причем тебя никто не спросит, хочешь ли ты этого. А высокое окно или дерево… Этот страх можно пережить, если нужно.
«Ну и что я буду делать, когда все закончится? — спросил Хольм у равнодушного полукруга Луны над головой. — В Арзине меня никто не оставит даже простым дружинником, Рассимор понимает, что я не смирюсь с потерей Лестаны и могу натворить глупостей. Домой тоже не вернуться. Там Сигрун и Бран, который разорвется между нами. В другой клан я и сам теперь не поеду заключать брачный союз. Только не после Лестаны. Ну и что делать-то? В наемники податься? Мерзко… Еще я чужой кровью на жизнь не зарабатывал! А земли давно поделены между кланами, и свободные есть только далеко на Севере, где они никому не нужны, и в жарких степях, где тоже не выжить. Впрочем, если не убивать за деньги, как те же Росомахи, а наняться в купеческую охрану, то прожить можно… Смешно только, я — и купеческая охрана. Вот позор клану будет…»
Он передернул плечами и снова вдохнул ночной холод, напоенный запахами травы, листвы, каких-то мелких зверюшек… Наверное, надо было войти в храм — ну не зря же их строят! Жрицы говорят, что в храме легче дозваться до Луны или Матери рода, но Хольм в это не особо верил. Это как звать. Вон, Рудольв орет в бою так, что его наверняка и Луна слышит, не то что все вокруг на три полета стрелы. К Луне, конечно, обращаются не земным голосом плоти, а душевным, но и тут важно, кто и как зовет. Его, Хольма, Луна не услышала, когда дома он молился о справедливости!
«Ну и зачем ты тогда нужна? — подумал он с неожиданной злостью. — Только для того, чтобы светить по ночам? Чтобы отмерять время и раз в месяц устраивать праздник? Да еще, говорят, женщинам ты необходима для отсчета дней… ну и охотиться при твоем свете веселее и удобнее. Но поклоняться-то тебе за что?! Разве Лестана не просила тебя о милости, как и я в свое время?! Разве Рассимор не умолял покарать убийцу своего сына? Чем ты помогла маленькой Кайсе, от ужаса спрятавшейся в звериную шкурку? Может, жрицы вообще врут! Может, это не ты даешь нам зверя, а он с нами сам по себе, с рождения, как руки и ноги?! Сделай хоть что-нибудь, Луна! Я чтил тебя всю жизнь и никогда ничего не просил, потому что воину просить стыдно. Но сейчас мне действительно нужна помощь. Не для себя! А ты… ты молчишь! Лампа глупая!»
Голова закружилась от безмолвного вопля, который рвался из самых глубин сердца, и Хольм почувствовал, как рот наполняется соленым, — он случайно прикусил губу. Резко выдохнул, вставая…
— Ну ты и наглец, Волчонок, — негромко и очень мягко сказал позади него женский голос.
Холодея от ужаса, ледяной россыпью прокатившегося по спине, Хольм обернулся. Она стояла в трех шагах от него, не дальше. Самое обычное лицо, тонкое и словно лишенное возраста, венец из толстых кос, то ли серебряных, то ли седых — не понять. Белое одеяние жрицы, но ничем не расшитое и без единого украшения, а ноги — босые. Простая женщина, если бы… Если бы только стена храма не просвечивала отчетливо через ее плечо.
— Прости, госпожа… — выдохнул Хольм.
— За что? — подняла она тонкие брови. — Отказываешься от своих дерзких слов?
— Нет, — упрямо покачал головой Хольм. — Не отказываюсь. Мне нужна твоя помощь, но не для себя. Только я отчаялся ее получить!
— Думаешь, ты единственный, кто взывает ко мне помощи? — улыбнулась она блекло и грустно. — Каждый час и миг летят ко мне сотни молитв и просьб. Волки и Рыси, Бобры и Медведи, Росомахи и Лисы… Все вы мои дети, но даже одному ребенку мать не всегда может утолить его нужды, а вас — бесчисленное множество.
— Понятно, — кивнул Хольм. — Что ж, тогда благодарю за великую милость. Не сердись, что оторвал от дел. Мы как-нибудь сами.
